Таким образом, примерно в то же самое время, когда делегации штабов Англии и Франции представили правительствам свои доклады по итогам переговоров,[34] начальник штаба верховного командования генерал Кейтель закончил свои «Директивы вооруженным силам на 1938–1940 годы». При сравнении этих директив с предположениями, высказанными одновременно английским и французским штабами в отношении немецких планов нападения на Польшу, получается довольно поучительная картина. Чтобы не оставалось никаких сомнений относительно серьезности его намерений осуществить эти планы, Гитлер добавил приписку с указанием графика претворения в жизнь разрабатываемых операций. Впервой части длинной директивы повторялись общие указания, данные Гитлером Браухичу 25 марта; затем директива переходила к военным аспектам и к конкретным задачам вооруженных сил; отдельным разделом рассматривалась предполагаемая оккупация Данцига, что могло оказаться возможным независимо от «плана Вейс» в результате использования благоприятной политической ситуации.
Однако Гитлер хотел быть уверенным, что его указания не будут поняты неправильно; это было не гипотетическое штабное учение[35] — одно из тех многочисленных военных учений, которыми армейские штабы любят забавляться и запутывать историков. Под директивой подразумевались реальные действия; отсюда и дополнительные указания с предложением графика осуществления кампании.
Как отмечает Кейтель в конце своей директивы, имелись три специфических указания, которые добавил фюрер: подготовка должна быть проведена с таким расчетом, «чтобы осуществление операции было возможно в любое время начиная с 1 сентября 1939 года».
В этих целях командование вермахта должно разработать «точный график» для осуществления нападения на Польшу и скоординировать действия трех видов вооруженных сил. Все эти планы и детальные графики необходимо было подготовить и представить на рассмотрение верховного командования к 1 мая 1939 года. Гитлер не играл в игрушки. Он дал руководству вермахта четыре недели на изготовление проектов всех разработок и назначил дату операции. В своих предположениях он был значительно ближе к цели, чем штабы Англии и Франции. Почему?
Напрашивается один довольно экстраординарный ответ. В это время Гитлер запретил ведение какой бы то ни было разведывательной деятельности против Англии; он, по-видимому, в значительной степени игнорировал те ворохи разведывательных документов, которые собирались в Англии службой безопасности Гиммлера и министерством иностранных дел Риббентропа. Если бы из этих источников не было ни одного сообщения, Гитлер, видимо, вполне обошелся бы и без них в отношении определения хода мышления и планов Лондона. Ибо, судя по его действиям, у него было ясное представление об английских планах и возможностях их осуществления, о нежелании английского правительства идти на конкретные действия в те решающие месяцы.
Было бы излишней наивностью полностью приписывать оценку Гитлером обстановки его политической и военной интуиции, чего у него, несомненно, было больше, чем у его сообщников.
Поэтому мы должны предполагать, что у него были другие, более точные источники информации, чем «обычные каналы», к которым он относился с полным презрением. Возникает вопрос: не имел ли он своего собственного «Канариса» или «Гизевиуса»,[36] а возможно, кого-нибудь с еще более удачным положением в английских правящих кругах, который постоянно информировал его о планах и намерениях англичан? В свете действий и поступков Гитлера неизбежно напрашивается такой вывод. Ничем иным невозможно объяснить ту определенность и самоуверенность, с которой Гитлер оценивал действия правительства Чемберлена.
Иное дело в Париже. Здесь немцы имели первоклассную разведывательную организацию, которая поставляла им непрерывную информацию об осуществляемых мерах и намерениях французского правительства и о положении дел в вооруженных силах Франции. Через нее они получали немало данных и об английских планах и намерениях, так как, что англичане ни передавали бы французам, вскоре становилось известно немецкой разведке.
Это, однако, только одна сторона подготовительной битвы за исходные позиции. К счастью, англичане и французы имели среди своих атташе в Берлине нескольких способных и достаточно проницательных молодых сотрудников, которые не придерживались довольно беззаботного подхода к политике Германии, характерного для некоторых их начальников в посольствах или в министерствах. Английским военным атташе был Кеннет Стронг (впоследствии ставший руководителем английской военной разведки и возглавлявший ее вплоть до ухода в отставку в 1966 году), а в аппарате военно-воздушного атташе Франции сотрудником был Поль Стэлэи (впоследствии начальник штаба ВВС Франции), который в то время был в Берлине по специальному заданию Второго бюро. Он сопровождал Даладье в Мюнхен и имел исключительные связи как в немецких кругах, так и в правительственных кругах своей страны.