Но это было только началом подготовленного диалога. 13 июля, как раз когда Вольтат готовился к выезду в Лондон с совершенно иной миссией, Риббентроп написал личное письмо Боннэ в Париж в виде ответа на официальную ноту от 1 июля. Он также напомнил об их переговорах в Париже в декабре 1938 года. Боннэ тогда говорил ему, что Мюнхенская конференция коренным образом изменила отношение Франции к Восточной Европе и впредь Франция будет признавать Восточную Европу как «сферу интересов Германии». Этой позиции Германия придерживается и теперь. Политика Германии на Востоке — это дело Германии и не касается Франции; «соответственно, правительство рейха не считает себя обязанным обсуждать с французским правительством вопросы германо-польских отношений, еще меньше признавать за Францией право оказывать какое-либо влияние на вопросы, связанные с определением судьбы немецкого города Данциг». А на тот случай, если кто-либо из коллег Боннэ все еще имел какие-то сомнения, Риббентроп добавил, что «на нарушение территории Данцига Польшей или на любую провокацию со стороны Польши, которая несовместима с престижем германского рейха, последует ответ в виде немедленного германского вторжения и уничтожения польской армии».
Боннэ получил ответ, какой он хотел. Однако игра на этом не закончилась. 25 июля, когда у него уже не могло быть никаких сомнений относительно нежелания Франции открыть второй фронт ради Польши, Боннэ ответил Риббентропу личным письмом. Оно было составлено в еще более сильных выражениях; в нем подчеркивалось, что честь Франции обязывает ее прийти на помощь Польше, особенно в связи с проблемой Данцига. Если поляки видели это письмо (а Боннэ наверняка сделал так, чтобы они увидели его), оно должно было вызвать у поляков чувство облегчения и уверенности. Эти же чувства оно вызвало и у Гитлера. Только он все это воспринял иначе, ибо через эту личную переписку с Риббентропом Гитлер передал Боннэ документ и обоснование, в которых нуждался Боннэ, чтобы быть уверенным, что со стороны Франции не последует никаких эффективных акций с целью оказания помощи полякам.
Однако политические деятели и дипломаты не были одиноки в их беспечном неверии, что война может разразиться в ближайшем будущем. Генерал Дилл, начальник учебного центра Олдершот, один из способнейших английских генералов, который, как полагали, будет назначен командующим английскими экспедиционными силами в случае возникновения войны, 31 июля посетил генерала Кеннеди в военном министерстве. Их беседа касалась возможности войны в будущем. Дилл считал маловероятным, что Гитлер решится на войну с Англией вследствие осуществления своей политики на континенте. Опасность заключалась в том, что, «играя слишком близко к обрыву над пропастью», он мог соскользнуть с обрыва.
Однако, как мы увидим, Гитлер этого не боялся. Несмотря на предостережения со стороны большей части своих советников, генералов, разведки и «-миротворцев» из немецкого министерства иностранных дел и генерального штаба, Гитлер придерживался своей точки зрения, что ни англичане, ни французы не придут на помощь полякам. Почему Гитлер был так уверен, идя на риск в то время, когда он мог потерять все, находясь в зените своей власти?
Ибо, вступая на путь войны с Польшей, карты сложились бы решительным образом против него в первые три-четыре недели, и он мог бы потерять буквально все, если бы англичане и французы предприняли контрнаступление против его ослабленной обороны на Западе.
4. «Но вы же хозяева положения»
Утром 14 августа Черчилль в сопровождении генерала Спирса прибыл в Париж в качестве гостя заместителя главнокомандующего генерала Жоржа, чтобы ознакомиться с французской обороной на линии Мажино. Когда они ехали через Булонский лес, чтобы позавтракать в спокойной обстановке, они еще не могли знать, что в это время Гитлер информировал своего главнокомандующего генерала Браухича и начальника штаба генерала Франца Гальдера о дальнейшем ходе и предполагаемом характере событий. Однако не было необходимости заглядывать в кабинет Гитлера в Оберзальцберге, где проходило это совещание, так как и Черчилль, и Жорж были уверены, что война уже почти на пороге, если союзники еще раз не капитулируют по всем пунктам немецких требований. Они оба считали, что послемюнхенская передышка была с выгодой использована немцами; особое впечатление на них производили докладные о крепости немецкого Западного вала — линии Зигфрида — вдоль французской границы.