Милка замолчала, а через несколько минут, когда они приехали домой, без единого слова ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь, вывесив снаружи на ручке стащенную из какой-то гостиницы табличку "Do not disturb".
– Что с ней? – спросила Ирина, придерживая руками свой большой живот.
– Ничего страшного. Наподдал как следует ее хахалю.
– Сергею?
– А ты с ним еще и знакома?
– Не знакома. Слышала иногда от Милки.
– Она ведь спит с ним?
– Наверно.
– Не видишь здесь проблемы?
– Проблему вижу. Не вижу решения. У нее мозги совсем набекрень съехали. Вены может себе порезать, если всерьез надавить.
– Надеюсь, теперь не порежет.
– Что ты ей сказал?
– Что жизнь – не сказка, как бы ей ни хотелось думать иначе.
– Запретил с ним видеться?
– Нет. Попытался доказать, что он – не единственный свет в окошке. Ты как здесь?
– Ничего. Развлекаюсь походами в туалет.
– А телевизор?
– Телевизор надоел.
– А книги?
– И книги надоели.
Ирина спрятала лицо в ладонях и тихо заплакала. Сагайдак встал и обнял ее за плечи:
– Что с тобой?
– Ничего. Милку жалко.
– Ничего страшного с ней не случится. Перебесится.
На следующий день Сагайдак прибыл в здание районной администрации, дабы принять участие во встрече главы с местными предпринимателями. Думая о своем, в кулуарах он неожиданно столкнулся с Самсоновым и машинально с ним поздоровался.
– Как жизнь? – без всякого интереса спросил журналист.
– Нормально. Беременная жена и беспутная дочь считают меня мерзавцем.
Петр Никанорович сам не знал, зачем принял исповедальный тон в разговоре с малознакомым человеком. Все вышло само собой. Видимо, именно ввиду малознакомости – постороннему человеку легче занять позицию независимого критика чужой жизни.
– Случается, – спокойно заявил Николай Игоревич. – Меня жена вообще видеть не желает. Хорошо хоть, дочка еще маленькая и скучает.
– А сколько твоей?
– Пять всего.
– Счастливчик. Моей пятнадцать. С восемнадцатилетним спуталась, истерики закатывает. Лижется с ним посреди улицы.
– Положа руку на сердце, это естественно. Можно сокрушаться по поводу раннего начала взрослой жизни, но если уж началась, то началась. Правда, когда думаю о своей пигалице, то склоняюсь к идее пороть ее, как сидорову козу, если до окончания школы на свиданки бегать начнет.
– Начнет, не сомневайся. Не до смерти же их запарывать. Был бы парень, а не девка – никакой головной боли.
– Феминистка тебя бы без соли съела за такие слова, – ухмыльнулся Самсонов.
– Да пошли они куда подальше. Дураку ведь понятно – совершенно разные вещи. Случись что – все шишки посыплются на девчонку, а не на пацана. И не из-за половой дискриминации, а из-за того, что для нее это вопрос здоровья и жизненной перспективы.
– Ты запретил ей встречаться с ним?
– Как же я ей запрещу? Просто попытался открыть глаза на суровую правду жизни.
– Невозможно открыть глаза подростку. Родители для него – аллегория отчужденности.
– До моей вроде дошло – со вчерашнего дня переживает.
– Переживает или играет на твоих нервах?
– Вроде переживает. Заперлась в своей комнате и не выходит. Домашний самоарест.
– Раньше такое случалось?
– Нет. Раньше случались только шумные сцены.
– Тогда, возможно, действительно переживает. Кто их разберет, они и взрослые – вещь в себе, а уж на фоне бурления гормонов…
– Пусть ее гормоны дома бурлят, а не где попало. Наверное, запустил я девчонку. Хочешь ее уберечь от ошибок, а она сопротивляется, будто ее на казнь волокут.
– А ты помнишь своих девок?
– Что?
– Ты сам девок портил? Помнишь их? Извини, конечно, за бесцеремонность, но, раз уж зашел такой разговор, то вопрос вполне уместен. Лично я, насколько себя помню, пломб никогда не срывал.
Сагайдак недоуменно пожал плечами:
– Я тоже не припоминаю за собой.
– Видишь, как замечательно! Но среди твоих приятелей наверняка есть такие. По крайней мере, рассказчики.
– Рассказчики точно были, но свечку никому не держал.
– Видишь, как занятно. Никто не трогает целок сам, только его приятели.
– Если мы с тобой не трогали, это еще не значит, что никто этого не делал.
– Не скажи. Я уже не первый год свое социологическое исследование провожу. А вообще, помнишь, кого забыл?
– Чего-чего?
– Помнишь людей, которых в своей жизни забыл?
– Что-то у тебя сегодня вопросы странные. Кого-то помню, кого-то забыл. Зачем мне всех помнить? Не помню тех, с кем ничего не связано.
– Но если они были в твоей жизни, значит, с ними было что-то связано?