– Хорошо, продавец после демонстрационного выстрела сразу отдал пистолет вам, или сделал еще что-нибудь?
– Не помню. Хоть убейте, не помню. Просто заверил меня, что при желании можно выстрелить еще несколько раз. А сделал что-нибудь с пистолетом или нет – не помню.
– Убивать не стану, но мне все равно интересно. Куда вы потом дели этот пистолет?
– Никуда не дела. Она даже сейчас со мной. Я ношу его на спектакли, это мой талисман.
– Вы с ума сошли?
– Не больше, чем положено актрисе. А почему вы так бесцеремонны?
– Вы еще спрашиваете? Вы хоть знаете, что незаконное хранение огнестрельного оружия, тем паче его ношение, являются уголовным преступлением?
– Плевать. Не вижу в этом ничего преступного. Все, что я с ним делаю – кладу в сумочку или вынимаю оттуда.
– Я об этом и говорю! То есть, вы его ни разу не чистили и даже не сняли с боевого взвода?
– Совершенно точно не чистила, а что значит снять с боевого взвода – не знаю.
– Тогда сейчас все уже не так плохо. Он у вас в небоеспособном состоянии.
– Какая мне разница? Я не собираюсь из него стрелять.
– Вы – странная женщина. Вам говорили это когда-нибудь?
– Часто говорили. Я и сама так думаю иногда. Вдруг в голову вступит иногда – зачем тебе все это? Зачем всеми силами добиваться того, от чего нормальные люди бегут? Ответ всякий раз один – я странная женщина. Разве нет?
– Кажется, да. Мы с вами остановились на истории в кабинете Касатонова. Что же, вы вошли с пистолетом, произнесли свою угрозу, и он дал вам деньги?
– Разумеется, нет. Он удобно откинулся на спинку своего кожаного кресла и долго на меня смотрел, не произнося ни слова и никого не вызывая на помощь. Потом он признавался, что моя физиономия выглядела крайне убедительно, и он решил немного со мной поговорить и успокоить. Говорит, если бы я забрызгала его кабинет мозгами, ему пришлось бы искать помещение для нового, а он не хотел тратить время и деньги. Думаю, присутствовать при моем акте высочайшей глупости ему тоже не хотелось.
– И вы начали разговаривать?
– Начали разговаривать.
– С пистолетом у виска?
– Ну, не совсем у виска. Так, болтался в руке. Как будто я не знала, куда его деть.
– Сколько времени вы разговаривали?
– Несколько часов.
– Несколько часов?
– Да, несколько часов. Все время звонили телефоны, Сергей что-то кому-то говорил, но никому не разрешал войти и никак не намекал на мое неадекватное поведение.
– О чем же вы разговаривали несколько часов?
– О жизни.
– О вашей?
– Нет, вообще. О жизни вообще.
– А в каком году все это происходило?
– В девяносто восьмом, осенью.
– Представляю себе яркую картинку: осенью девяносто восьмого года психованная учительница с пистолетом в руке разговаривает о жизни с олигархом в его кабинете.
– Да, очень драматично.
– Я бы сказал, слишком драматургично. Если вставить такой эпизод в повествование, критики скажут: чушь собачья.
– Возможно, это именно она и была.
– Все-таки, о чем именно вы разговаривали? О жизни – это слишком общо. Я думаю, осенью девяносто восьмого у Касатонова и без вас хватало поводов для тяжких дум.
– Я не смогу воспроизвести весь разговор, но я отлично помню впечатление о нем. Кажется, я никогда в жизни не испытывала такой свободы. Плакала, смеялась, размахивала пистолетом и говорила только то, что действительно хотела сказать, а не то, что следовало бы сказать, и не то, что прилично было бы сказать, и не то, что могла бы сказать любая другая тридцатичетырехлетняя женщина.
– О вашей мечте?
– О моей мечте.
– И проняли самого Касатонова до самых печенок? Так не бывает в этой жизни, согласитесь.
– Да, не бывает. Я его не проняла, я его привлекла. Потом он говорил, что до меня ни разу в жизни не встречал человека, так страстно мечтающего об эфемерной ерунде.
– Я думал, люди в основном о ерунде и мечтают.
– В основном – не об эфемерной. И в основном – не так страстно. В общем, это Сергей так говорил, а что он подумал на самом деле, спросите у него.
– Я думаю, ему доводилось встречаться с известными театральными деятелями, мечтавшими примерно о такой же эфемерной ерунде, но с одним важным отличием. Они наверняка хотели театры в Москве. Или в Питере. На худой конец, в областном или республиканском центре. И только вы пришли к Касатонову, чтобы замахнуться на районный масштаб.
– Возможно. И о чем это говорит?
– О совершенном безумии.
Овсиевская отвлеклась от своей тарелки и посмотрела на репортера с удивлением.
– Вы так думаете?
– Нет, простите, я неточно выразился. Я имел в виду не абсолютное безумие, а безумное совершенство.