– Не, не порвал. Вроде не порвал. Чего там рвать-то?
– Мало ли что? Во что она была одета? Случаем, не в норковую шубу?
– Я откуда знаю, в какую! Шуба – и есть шуба.
– Не скажи, шуба шубе – рознь. Я подозреваю, тебя еще пожалели. Могли и в ментовку сдать, да компенсацию ущерба тебе вчинить. Так до пенсии на них бы и ишачил, с твоими-то доходами. Чем ты там занимаешься – пивные банки сдаешь?
– Сдаю. А тебе чего?
– Мне-то ничего. Я говорю, сколько банок нужно сдать, чтобы набрать на норковую шубу?
– Тебя колышет? Чего ты ко мне лезешь?
– Не лезу я к тебе, очень нужно. Просто интересно: ты дерешься с первыми встречными от скуки или искренне не понимаешь, за что можно получить по морде?
– Чего это я не понимаю? Не хочу просто, чтобы на меня наезжали. Че я, смотреть должен?
– Ты попробуй для начала сам ни на кого не наезжать. Ты ведь по улице идешь – и то от тебя прохожие шарахаются. К мату у нас народ привычный, но детей многие еще берегут. А мужики могут и ради женщин тебя к порядку призвать.
– Чего меня призывать-то? Хочу – и матюкаюсь. Кому какое дело?
– Как это – кому? Всем есть дело. Между прочим – это правонарушение, штраф полагается.
– Как хочу, так и грю, и плевать я хотел на твой штраф. Шагу без ментов ступить некуда. Что – я с корешами языки почешу, и нам за это штраф полагается?
– Не за чесание языков, а за нецензурную брань в общественном месте.
– Ничего себе дела! А задницу в общественном месте можно почесать без штрафа?
– Можно, если штаны не снимать. Ты, наверно, предпочтешь штраф или мордобой, но продолжишь изъясняться так, как привык?
Алешка кивнул и забыл поднять голову, сохранив странную позу противоестественного языческого божка. Казалось, он отрекся навсегда от общения с миром, отвращенный от него великим множеством несовершенств.
Самсонов безнадежно задумался о путях спасения из болота повседневности, поглощавшего его с каждым днем, хотя бытовые заботы остались в далеком прошлом вместе с Фимкой и ее матерью. Нельзя же назвать бытом пребывание в этом бомжатнике, где он докатился уже до закусывания виски селедкой. Унылый и потерявший интерес к жизни, журналист покинул впавших в анабиоз собутыльников и вернулся в свое скромное обиталище, в котором ему не принадлежала даже раскладушка. Там он предался тяжелому сну опытного грешника.
Сны не беспокоили репортера, совесть не шевелилась и не делала ему больно, но забытье все равно показалось Николаю Игоревичу противным, словно ниспосланным в наказание. Пробуждение получилось гораздо худшим: не от пения птиц и волшебного аромата благовоний, а от остановки дыхания вследствие удушья. Толком еще не проснувшись, Самсонов сел на заскрипевшей раскладушке, раз за разом хватая ртом воздух и смутно осознавая печальную реальность, а именно – полное отсутствие воздуха. С каждым судорожным зевком легкие наполнялись не живительным кислородом, а удушливым дымом, как будто квартира за ночь успела провалиться в преисподнюю. С трудом встав на ноги и предпринимая нелепые усилия защититься от дыма потными ладонями, Николай Игоревич начал мелкими шажками перемещаться в сторону двери в общий коридор. По крайней мере, ему казалось, что он движется именно в этом направлении, хотя нащупав в темноте препятствие, журналист понял, на его пути стоит стена, лишенная какого бы то ни было намека на дверь в том самом месте, где дверь имелась еще несколько часов назад. Мистические настроения никогда не овладевали Самсоновым с такой впечатляющей силой, и попытки привлечь здравый смысл для овладения собой не приносили результата. Пока лишенный надежды журналист шарил руками по глухой стене, кто-то стал жестоко барабанить в наружную дверь, ведущую в подъезд. Видимо, соседи уже вполне осознали нависшую над ними опасность и пытались принять посильные меры. Оставалось только понадеяться, что и пожарных они не забыли вызвать. Сознание, без всякой охоты вернувшееся было к сумрачной личности несостоявшегося скандального репортера, игриво и беззаботно стало покидать его, словно найдя себе более важное предназначение. Опираясь обеими руками о стену, Самсонов медленно опустился на четвереньки и в таком положении, оставаясь в одних трусах и футболке, отправился в долгий путь через комнату в предполагаемую сторону окна. Добраться до желанной цели оказалось сложно: журналист по-прежнему ничего не видел и ориентировался только по дуновениям свежего воздуха сквозь не заклеенную на зиму раму. По крайней мере, ему казалось, будто он ощущает эти дуновения.
Тем временем соседский стук в дверь коммуналки перерос в характерные звуки взлома. Заскрежетал металл, затрещало и застонало дерево, что-то упало в коридоре, и квартира наполнилась топотом множества тяжелых ног. Самсонов, казалось, уже разглядел светлый квадрат окна в дымной темноте и упорно полз к нему на четвереньках, повинуясь великому инстинкту выживания. Его разум окончательно сдался обстоятельствам непреодолимой силы, и даже звуки выламывания двери в комнату не привлекли внимания журналиста в той мере, в какой он всецело и самозабвенно отдавался продвижению вперед, в сторону, противоположную правильной. Репортер пытался добраться до окна, даже когда его грубо схватили сзади за футболку и поволокли прочь из квартиры. Тянул руки назад и скоблил голыми пятками пол, пытаясь всеми силами затормозить движение прочь от поставленной цели.