Все усилия Самсонова пропали даром, и спустя несколько минут он стоял на улице, босой, на снегу, укутанный в чье-то одеяло, и усиленно дышал в прозрачную маску, надетую на его недовольную жизнью физиономию. Глаза его пожирали второй этаж скромного желтого дома на два подъезда, из окон которого уже начали вырываться языки пламени. Крутились маячки на крышах пожарных машин и "скорой", пожарные в касках и в куртках со светоотражающими полосками ходили взад-вперед, кричали и ругались. Близлежащий колодец на тротуаре был открыт, из него торчал гидрант, и толстый шланг тянулся в распахнутую дверь подъезда. То ли крепление шланга было негерметичным, то ли сам он прохудился, но тонкая струя воды била далеко в сторону из этой конструкции и поблескивала в осеняющем ее с противоположных сторон разнокалиберном свете.
Злые жильцы продолжали выбегать из обоих подъездов пострадавшего дома и громко кляли на чем свет стоит алкоголиков вообще и Самсонова в частности. Бедолага совсем замерзал, ему дали пожарную робу и сапоги, он облачился в них, натягивая дрожащими руками грязные штаны на дрожащие ноги, и тоже тихо ругался. В отличие от всех окружающих, он не адресовал свою ругань кому-нибудь конкретному, а проклинал, надо полагать, свою несчастную жизнь в целом.
Наконец, из подъезда вынесли друг за другом трое носилок, прогибающихся под тяжестью тел Алешки и его своеобычных гостей. Физиономии всех троих казались совершенно черными, но лица были открыты обозрению, и вынесли их головами вперед, из чего Николай Игоревич вынес умозаключение о сравнительно удачном исходе приключения. Носилки проплыли сквозь толпу зевак к машинам скорой помощи и исчезли в них, затем и сами машины тронулись с места и исчезли за поворотом.
– Ну, алкаш, богу молись, – весело крикнул журналисту проходящий мимо пожарный в закопченной и мокрой робе. – Еще пять минут, и с архангелами бы сейчас общался!
"Я бы, может, и не отказался с ними поболтать", – угрюмо подумал журналист, продолжая глубоко дышать. Нечаянная мысль, сама собой возникшая в его бестолковой голове, засела там глубоко и надежно, снова и снова напоминая о себе. В самом деле, какой же конец можно счесть удачным: тот, который случился, или летальный исход? Лучше всего, конечно, кончина во сне, без пробуждения и медленного удушения с каждым вдохом новой порции угарного газа. Но печальный вариант был уже почти достигнут, во время пожара задыхаться репортеру явно оставалось недолго – двери он не нашел, до окна добраться не успел бы. Так стоило ли проделывать в обратном направлении пройденный с таким трудом путь? Ради чего? Чтобы утром снова отправиться в редакцию, увидеть прежние лица и делать прежнюю работу?
В больницу журналиста привезли в состоянии духа решительном и бескомпромиссном – даже лиса готовит запасные выходы из своей норы и выскакивает через них, когда охотники выкуривают ее дымом. Чем же он, разумный человек, хуже бессознательного животного? Запасные выходы существуют не сами по себе, они созданы в интересах человечества. В противном случае слишком многие индивиды слишком часто избирали бы метод срезания неудобных углов на пути от рождения к смерти.
В приемном покое было холодно и не очень светло – Самсонову там не понравилось. По миновании медицинского обследования и некоторых бюрократических процедур, не успевший задохнуться репортер оказался в одной палате с Алешкой. Тот смирно лежал с кислородной маской на лице, глаза его были полузакрыты, поэтому лицо не выражало никаких мыслей. Левая рука, красная, покрытая большими прозрачными волдырями и блестящая не то от какой-то мази, не то от вазелина, лежала поверх одеяла.
Журналиста госпитализировать не стали. В качестве наименее пострадавшей жертвы обстоятельств ему просто позволили побыть некоторое время на глазах у медперсонала на всякий случай. Мало ли, как отразятся на его самочувствии минуты героической борьбы с вездесущим дымом. Ситуация сложилась благоприятной для медитации: репортера больше не дергали многочисленными профессиональными вопросами, зато позволяли без особых ограничений обозревать окрестности. Оба бомжа изрядно обгорели и надышались ядовитого дыма, к ним журналист доступа не получил – оставалось только созерцать беспомощного коммунального соседа и делать предположения о дальнейших судьбах квартиры, Алешки и самого журналиста, которые замысловато переплелись между собой в последние месяцы.