– Сами почему напрямую не закупаете?
– Да возни сколько с одной только растаможкой! У меня людей таких нет, чтобы со смыслом импортом заниматься.
– А как у вас с налогами?
– В каком смысле?
– Платите налоги?
– Плачу, – неуверенно пожал плечами Коля. – По мере возможности. Понимаете, если платить все положенное, себе ничего не останется.
– Все так говорят. Я думаю, это только оправдание.
– Это не оправдание, это суровая правда жизни. Надо столько рассовывать по всевозможным карманам, что на налоги никак не хватит.
– А на всевозможные карманы всегда хватает?
– На карманы – всегда. Там ведь люди о себе заботятся, а здесь – о государстве. За свое человек любому глотку перегрызет.
– Понятно, понятно, – побарабанил пальцами по столу математик.
В комнату вовремя вошла физичка с небогатыми чайными принадлежностями на подносе и пригласила гостя угощаться, пока дочь готовится к выходу в свет. Тот недолго отказывался, затем уступил. Получился хороший повод отвлечься от опасного разговора и обратиться к темам более вегетарианским.
Беседа о погоде, большой политике, состоянии городского хозяйства, о современных автомобилях и полезных продуктах питания длилась не менее часа, вновь с глазу на глаз между женихом и математиком, когда Даша наконец возникла перед своими мужчинами в полной готовности к светской жизни. Математик посмотрел на нее с гордостью, Коля – с восхищением и с сильным желанием непременно одарить свою избранницу эксклюзивными туалетами, достойными ее бесподобной внешности.
– Так вы куда собираетесь? – поинтересовался родитель.
– В театр, – коротко и ясно ответил ухажер.
– В какой еще театр?
– В "Балаган". У нас в городе есть такой театр, вы не слышали?
– Самодеятельный, что ли?
– Да нет, насколько мне известно. В доме культуры, кажется, есть самодеятельная театральная секция. А это театр. Правда, сидят они в подвале.
– Ну-ну. И что же будете смотреть? Какой театр-то, кстати? Не оперный, надеюсь?
– Папа, – выразительно укорила математика дочь.
– Нет, конечно. Драматический. Сегодня "Пять вечеров" идут, премьера.
– "Пять вечеров"? По-моему, этой премьере уже несколько десятилетий. И что за странная премьера – в июне?
– Я имею в виду, премьера в "Балагане". У них все спектакли в таком роде – актеров-то мало. А в июне – потому что бенефис примадонны, к юбилею творческой деятельности приурочено. Конкретную цифру юбилея не называют из скромности.
– Понятно, понятно. Ну что ж, расскажете о впечатлениях. Домой часам к одиннадцати вернетесь?
– Папа, – повторила Даша с той многозначительностью, которая поражает отцов откровением о взрослении их маленьких дочурок.
– Что "папа"? Не утром же тебе возвращаться?
– Честно говоря, у меня еще приглашение на торжественный ужин с труппой, – заметил Коля.
– Воображаю этот ужин, – недовольно пробормотал математик.
– Ничего ужасного в ужине нет, – оборвала мужа физичка.
– Ладно, мы пойдем, – скороговоркой выпалила Даша, желая прекратить допрос и пораньше вырваться во взрослую жизнь.
– Счастливо, – сказала мама.
– Осторожнее за рулем, – заметил отец похитителю бесценной кровиночки. – И с ужином поосторожнее.
– Что вы, я никогда не пью за рулем, – заверил его Коля. – У меня запасной жизни нет.
– Ни у кого нет, а ведь пьют же.
– Прекрати, – взяла мужа за руку физичка.
Дети ушли, а она повернулась к математику.
– Ну что ты вытворяешь?
– Что я вытворяю? Ничего я не вытворяю! Отпускаешь дочь на ночь глядя с каким-то проходимцем, а я, видите ли, что-то вытворяю!
– Прекрати болтать ерунду.
– Почему ерунду? Ты его знаешь? Ты с ним знакома? Ты с его родителями знакома?
– Не все сразу. Сейчас не средние века, родители друг с другом знакомятся чаще всего перед свадьбой. Приятный вежливый мальчик, что тебя не устраивает?
– Приятный? Вежливый? Торгаш какой-то. Его посадят или убьют.
– Ну что ты снова мелешь! Почему посадят, почему убьют?
– Потому что их всех сажают или убивают. У всех рыло в пуху. Он ведь и не скрывает, что взятки дает и налоги не платит.
– Время такое. Потому и не скрывает, что в этом нет ничего особенного. Ты задумывался когда-нибудь, почему Чичиков не вызывает у сегодняшних людей, начиная еще с советских времен, отвращения? А ведь в девятнадцатом веке критики величали его чудовищем. Кто сейчас назовет его чудовищем?
– Почему же никто не назовет его чудовищем?
– Потому что он обманывает государство, издавшее дурные законы, а живым людям, терпевшим убытки от дурных законов, делает благо.