Женщина производила безотчетно приятное впечатление, даже пакет на голове ее не портил. Она, наверное, не думала о своей внешности, считая возраст чрезмерным для подобного рода забот. Из-за спины Ногинский не видел ее лица, но он успел хорошо его запомнить – наверное, на всю жизнь. И теперь мучительно старался понять, чем оно его поразило.
Год за годом он смотрел на женщин, с течением времени все менее и менее плотоядно, и на седьмом десятке стал немного в них разбираться. Женская красота уже давно не столько привлекала, сколько отталкивала опытного ценителя. Точнее, отталкивала его красота резкая, нарочитая, тщательно подчеркнутая, предназначенная поражать. Зато Ногинского влекло к женщинам, при первой встрече обдававшим его прохладной волной тихой привлекательности. В старости он только скорбно отводил глаза, плененный в очередной раз безвестной прохожей девушкой (не девицей!), жестоким усилием воли удерживаясь от провожания ее взглядом. Что уж людей смешить! Зато пенсионер стал вдруг различать среди прочих жизненных персонажей некоторых, очень редких, зрелых женщин, победивших время. Наполеон, обращаясь в Египте к своим солдатам, упомянул о времени, боящемся пирамид. Ногинский мог бы выступить перед неограниченной аудиторией с двухчасовой лекцией о женщинах, пленивших время. Они привлекали его неизмеримо сильней, чем юные создания в коротеньких юбочках или откровенных сарафанчиках. Гормоны не клокотали в теле умудренного жизнью старика, он сам уже давно состоял в коротком знакомстве со временем, и хорошо знал жестокость близкого внимания этой трудно определяемой категории. Знал тяжесть простого передвижения из точки А в точку Б, когда возраст лежит мертвым грузом на твоих плечах и наливает чугуном непослушные ноги. И не уставал восхищаться женщинами, отрицавшими время в высшем проявлении своей нелогичности. Они просто шли вперед, отказываясь верить суждениям опытных людей об объективных жизненных законах. Отрицали очевидные вещи, делали вид, что объективности не существует, сами для себя создавали реальность такой, какой они хотели ее видеть, и удивительным образом время покорялось их безразличию к суровым законам и нежеланию признать общепринятые нормы. Летели в тартарары мудрые речения прежних веков, рушились фундаментальные истины, но женщина с пакетом на голове упорно продолжала соперничать с молодыми конкурентками, ничего для этого не делая и не пытаясь прикидываться – она была такой в действительности. Забывшей о времени и заставившей время забыть о ней.
– Простите за несвоевременность, – обратился Ногинский к предмету своего интереса, – но не подскажете ли, сколько еще продлится ваше мероприятие?
Женщина оглянулась на новичка с удивлением и неудовольствием:
– Вы куда-то торопитесь?
– К врачу, – почти без паузы соврал Ногинский, спасая лицо. – Я просто мимо шел, а ваши меня совратили.
– Что значит совратили? А сами вы не видите причин для социального протеста?
– Вижу в большом количестве, – вновь поспешил с ответом незадачливый прохожий. – Но к врачу все равно надо успеть.
– К какому врачу?
– К кардиологу, – произнес Ногинский, теперь уже после некоторой паузы, во время которой успел забраковать первый вариант ответа, предполагавший намного более серьезный оборот дела, а именно необходимость срочного похода к онкологу. "К онкологам срочно не ходят, – удачно подумал он. – Когда в онкологии доходит до срочных мероприятий, пациенты уже не способны ходить". Мысль о сомнительности этической стороны медицинского вранья не посетила бывшего журналиста вовсе.
– У нас разрешение до четырех, значит остается еще минут двадцать. Успеваете? – искренне поинтересовалась женщина с пакетом на голове.
– Спасибо, вполне.
Надежды Ногинского на развитие диалога были сорваны другой соседкой, в которой он не увидел ничего примечательного, но которая сердито толкнула его в бок и предложила заниматься общественно-полезным делом, а не увиваться вокруг дамочек, которые даже в пикетах ни одного мужика мимо себя просто так не пропускают.
– Дама, вы ведете себя некорректно, – тактично заметил Александр Валерьевич.
– Какая я вам дама? Дамы все на Рублевке и в борделях!
– Извините, товарищ.
Ногинский в мыслях не держал устроения конфликта, он только искренне желал поскорее отвязаться от назойливой блюстительницы общественной морали и больше времени уделить знакомству со своей судьбой.