В односторонней беседе прошло некоторое время, затем появились двое хмурых молодых людей, которые недовольно покосились на мальца и стали задавать вопросы мужику. Алкоголик отвечал в своей манере, непонятно. Молодые люди наскоро перекусили, затем один из них спросил Андрюшку, где он живет, взял за руку, вывел на улицу и отвел к самому подъезду блочной четырехэтажки, где проводил свое детство будущий замглавы районной администрации.
В течение всей этой истории юный Полуярцев ни единой минуты не испытывал страха или иных неприятных эмоций и сильно удивился, увидев взволнованное лицо отца. Тот схватил сына за шиворот и втащил в квартиру, а затем обрушил на него град вопросов. Мальчишка ничего не понимал и в конце концов заплакал, впервые за вечер испугавшись. Потом вернулась суровая бледнолицая мать и несколько раз стегнула его по попке пластмассовой игрушечной шпагой, вследствие чего Андрейка разревелся в три ручья, обиделся на родителей и навсегда оставил их в уверенности, что просто пару часов шлялся где-то в округе без спросу.
Теперь взрослый Полуярцев смотрел на свою мертвую мать и понимал ее тогдашние чувства. Вспоминал ее переживания в периоды всевозможных испытаний, наступавших время от времени для ее единственного сына, и ее крик из-за выбора невесты без одобрения родителей. Память услужливо выдавала одно за другим доказательства материнской привязанности, а Андрей Владимирович никак не хотел примириться со своим сиротством – казалось, с ним произошла ужасающая несправедливость, с единственным во всем мире. Здравый смысл отказывался побеждать глупое чувство, и тугой комок подкатил к горлу.
За дверью раздались новые голоса и шаги, Полуярцев вышел из спальни в комнату и увидел там врачей, нескольких милиционеров во главе с начальником ОВД, районного прокурора и еще каких-то неизвестных ему людей. Пожимал руки, принимал соболезнования, затем предоставил всем пришедшим выполнить свои профессиональные обязанности, а сам сел за стол напротив отца.
Тот смотрел на внезапно возникшую толпу с испугом, словно винил пришельцев в смерти жены и сам боялся принять от них ту же участь.
– Как ты, папа? – спросил Полуярцев и впервые в сознательной жизни прикоснулся к отцу, положив ладонь поверх его судорожно сцепленных пальцев.
Отец ничего не ответил, только бросил на него быстрый невидящий взгляд, и вновь принялся крутить головой, испуганными глазами отслеживая перемещения по комнате чужих людей. Кажется, он не узнавал сына, и Андрей Владимирович едва не вскрикнул от ощущения мертвенного холода в груди. Кровь остывала в нем и неумолимо разносила по всему телу страх. То ли страх смерти, то ли страх безумной старости – страх совершенного одиночества перед лицом высших, неумолимых сил. Крещеный, Полуярцев так и не поверил во всемилостивого и всеблагого Господа – он видел своим неискушенным взглядом в окружающем мире только длань равнодушного, расчетливого и мстительного Демиурга, жонглирующего человеческими жизнями в интересах сверхъестественного тотализатора.
– Андрей Владимирович, нужно вынести тело, – обратились к Полуярцеву с осторожными дежурными словами – он не понял, кто именно. Только молча кивнул в знак согласия и, опираясь локтями на стол, закрыл лицо ладонями. В памяти непрерывно звенела строчка из какой-то песни – он не помнил ни авторов, ни исполнителя: "А я – осенняя трава, летящие по ветру листья…" Все остальные строки бесследно исчезли, словно и не существовали никогда, только эта мешала вдыхать полной грудью. Никогда не отличавшийся сколько-нибудь заметным музыкальным слухом, Полуярцев помнил даже мелодию – как ему казалось, до последней ноты. Возможно, он ошибался, но это ничего не значило, раз ему так казалось.
Санитары пронесли мать мимо сына, он невольно встал, но не смог заглянуть ей в лицо – оно было накрыто одеялом. Отец проводил волокушу все тем же испуганным взглядом без малейшего оттенка здравого смысла. Он не узнал жену в проплывшей мимо тяжелой груде тряпья.
– Па, поедем ко мне, – сказал Андрей Владимирович, не ожидая ответа.
Его и не последовало. Отец сидел с отрешенным видом и не обращал внимания на родственников. Дядя Сережа и тетя Наташа стали доказывать ему настоятельную необходимость принять предложение сына, и он бросил на них несколько удивленных взглядов.
– А Маша? – сказал наконец вдовец, отказывающийся осознать свое положение.