Лучи осеннего солнца проникли в машину сквозь тонировку стёкол и приятно греют. В салоне пахнет кожей и чем-то пряно-древесным. Музыка из колонок звучит негромко, почти неразборчиво. Это временная передышка в преддверии обещанного Прокопьевым допроса. Она нужна мне, чтобы выдохнуть и собраться с силами. Если у меня вообще ещё остались силы.
— Может, нужно кому-нибудь позвонить? — предлагает адвокат, когда мы сворачиваем на Суханова, но я в ответ отрицательно качаю головой.
— Нужно, но я не помню ничьих номеров. Хотя если Алекс сам позвонит Милане, то, может, и не нужно. Я оказалась не готова к такой ситуации. Совсем. Не знаю вообще, как справилась бы, если бы не вы, Денис Станиславович. Спасибо.
— К такому сложно подготовиться. — Лэнд сворачивает направо, и когда Лазарев в очередной раз перехватывает руль, на его безымянном пальце сверкает тонкий ободок обручального кольца, подтверждая слова Волкова. — Поблагодарите Алекса при случае. Моё участие в вашей защите — исключительно его заслуга.
— Как вы успели приехать так быстро? Прокопьев сказал, что у вас кабинет в Находке. — Вспоминаю я услышанное сегодня.
— Вам и правда повезло, что я был неподалёку. И вообще, что приехал в город с семьёй на выходные, чтобы сегодня вечером вылететь в отпуск из Владивостокского аэропорта.
Хмурюсь, понимая, что это означает. Виновато опускаю глаза на собственные руки:
— Простите, что разрушила ваши планы на хороший выходной.
— Не извиняйтесь. Я сам не смог устоять перед возможностью лишний раз утереть нос Прокопьеву.
— А ваша жена не была против?
— К сожалению, она тоже с ним знакома не понаслышке, поэтому одобрила изменение планов обеими руками. Сказала, пока погуляет с дочерью в центре. У нас отпуск впереди — успеем ещё наговориться.
Как у них всё просто и правильно. Такими и должны быть нормальные отношения. Когда оба уважают друг друга и готовы идти на компромиссы. Когда не нужно ничего никому доказывать. С Сахаровым у нас было иначе. Мы всё время соревновались в том, кто из нас лучше, словно за это могли дать медаль. Хотя он бы действительно выиграл неплохую должность при своих посредственных талантах. А что выиграла бы я? Родители считали, что для меня такой муж, как Ник — сам по себе награда. Хорошо, что наши отношения с ним успели развалиться ещё до свадьбы.
Парковка у здания следственного комитета заставлена машинами, несмотря на выходной. Чёрный Краун Алекса тоже здесь. Значит, и Прокопьев где-то неподалёку. И я мысленно готовлюсь к продолжению нервотрёпки. Уточняю на всякий случай:
— Значит защищать меня с завтрашнего дня будет некому?
— О, Алекс что-нибудь придумает, я уверен, — отвечает адвокат и улыбается так многозначительно, словно план дальнейших действий Волкова ему уже заранее известен. — Сейчас главное — избежать задержания.
Но спокойней от этого почему-то не становится. Не только потому, что с этим задержанием ничего не ясно. Ещё и потому, что ничего не ясно с самим Алексом. Я понятия не имею, могу ли вообще ему доверять — его поведение остаётся непонятным с самого позавчерашнего вечера и сегодняшнее не только не прояснило ничего, но и добавило массу новых вопросов.
Вместе с Лазаревым мы выходим из машины и идём в здание следственного комитета — невзрачное, тёмное, с залысинами серого сайдинга. На грязных окнах разномастные решётки с потёками ржавчины. Раскрошившаяся лестница. С обшарпанной краской железной двери контрастируют новизной серебристые таблички с названиями отделов.
Тёмные коридоры тоже производят гнетущее впечатление. И оказавшись в кабинете Прокопьева, я стараюсь скрыть неуверенность и подавленность. Почти не вслушиваюсь, когда следователь разъясняет мне права подозреваемой, а в протоколах расписываюсь там, где указывает Лазарев.
Зато хотя бы он и Алекс — на моей стороне.
Но я всё равно чувствую себя ужасно. Словно всю энергию выжали, как сок в соковыжималке. На вопросы отвечаю на автомате. О том, что Сахаров Никита мне знаком. О том, что встречались, жили вместе и собирались пожениться. О том, что в июне расстались и он съехал, но до сих пор работает моим помощником в Азиатско-Тихоокеанском Альянсе.
— Работал, получается, — поправляет Прокопьев с неприятной ухмылкой, напоминая о том, что Сахарова теперь принято считать погибшим или, как он выразился, «пропавшим при обстоятельствах, дающих основания предполагать его гибель».
— Получается, — повторяю я бесцветным эхом, осознав, что возможная смерть Никиты перестала производить на меня прежнее впечатление.