– Заткнись.
– Что?!
– Заткнись, – повторяю хрипло, опускаю взгляд к ее подрагивающим от эмоций губам и… целую ее. Ума не сопротивляется только первые пару секунд, в течение которых просто не может осмыслить то, что я делаю. А потом она будто с цепи срывается! Ее яростное сопротивление удается сломить лишь чудом. И когда она отвечает с той же злостью, с той же болью, с той же отчаянной жадностью, которая бурлит во мне, у меня окончательно срываются тормоза.
Я отстраняюсь лишь потому, что иначе не остановлюсь вовсе.
– Хватит, – выдыхаю ей в губы, – орать. И если ты еще хоть раз меня пошлешь, я вымою твой рот с мылом.
Ума смотрит на меня, тяжело дыша, и в этом взгляде столько всего, что становится почти физически больно.
– Нам еще внуков вместе растить, – говорю уже тише. – Ты какой пример им подаешь?
– А ты?!
– Слушай, Ум… Мы можем долго еще спорить, кто был прав, а кто виноват. Но если уж до Подполья дошло, что пришел черед нам объединиться, то ты-то чего ерепенишься? – Дрожащими от эмоций пальцами заправляю за ухо ведьме выбившиеся из хвоста пряди.
– Я не против, – сникает Ума. – Тебе не нужно было меня тащить… сюда. Кстати, где я?
– В моем доме. А что касается того, стоило или нет, то я сам решу.
– И давно ты такой самостоятельный в своих решениях?
– К сожалению, нет. Я и сейчас по рукам и ногам связан. Но я хочу побороться.
– Ну, конечно. Теперь же дело касается твоей дочери… Это только на меня и сына тебе было плевать, да? – язвит сучка.
– Не плевать! Я каждый гребаный день был рядом. И тебе это хорошо известно.
– Тогда почему сейчас?! – снова орет в лицо.
– Потому что только сейчас Теодор передал тебе эти данные!
Тор, не прекращая, бьется то ко мне, то к Уме. Мы, не сговариваясь, снимаем защиту и орем в один голос:
– Мы разберемся сами!
Потом так же синхронно отрубаем связь. Переглядываемся и буквально заходимся от смеха.
– И слава богу, – стонет Ума. – Иначе мы бы с тобой вырастили неврастеника.
Глава 9
Я толком не сплю уже которые сутки.
И не могу. И как будто бы не имею права. Ведь слишком многое завязано на времени. И на одном конкретном человеке, которого я сам же притащил в эту игру, не спросив, хочет ли он в ней участвовать.
Ума.
Скриплю зубами, глядя на проекцию, на которой слоями разворачиваются ресурсы Центрального генетического кластера. Огромная многоуровневая система: вычислительные узлы, биобанки, моделирующие модули, архивы несовместимых пар, накопленные за десятилетия.
То, на что у нее ушла бы жизнь.
И то, что я могу ей дать одним своим распоряжением.
Пальцы зависают над интерфейсом. Формально – это нарушение. Не закона даже… Протоколов. Баланса. Все эти мощности распределяются строго. Любое отклонение фиксируется, анализируется, проверяется.
Но формально я – Первый консул. Человек, который если и не создал всю эту систему, то тот, кто её внедрил. И если это не дает мне права её изменить… Тогда к черту такую систему.
– Перенаправление, – тихо говорю я. – Приоритет – максимальный.
Интерфейс моргает предупреждением.
Доступ подтвержден. Запрос требует обоснования. Усмехаюсь:
– Личное распоряжение Первого консула.
И попробуй мне возрази! Нет? Правильно.
Потоки данных начинают медленно перераспределяться. Вычислительные мощности, которые еще вчера обслуживали плановые прогнозы совместимости, переориентируются на закрытый контур, который я вручную создал для Умы. Биомодели. Статистические массивы. Архивы редких случаев. Все-все – туда.
Смотрю, как цифры растут, как нарастает нагрузка… и понимаю, что обратного пути уже нет.
Даю Соне час на то, чтобы начать бить тревогу. Сообщение от нее приходит через сорок три минуты…
«Аномальная активность. Инициирован внутренний аудит. Источник: отдел прикладной генетики».
Моя упрямая, дотошная старшая дочь слишком умная, чтобы не заметить произошедшего.
– Докладывайте, – говорю я, не отрывая взгляда от экрана.
– Она уже запрашивала доступ к логам перераспределения, – отзывается голос из системы. – Получила частичный отказ. Сейчас поднимает архивные маршруты.
Закрываю глаза, давая себе секундную передышку. Вдыхаю.
– Когда она будет здесь?
– Судя по динамике, минут через десять.
То есть у меня есть всего десять минут, чтобы решить, рассказывать ли старшей дочери правду. Впрочем, разве я уже все не решил?