— Вот так всегда, не бывает быстрых решений, всегда есть что-то, что не позволяет получить все и сразу, — подумал Сталин и уже вслух произнес, — надеюсь, вы сделаете все для этого, и нам не придется снова возвращаться к этой теме. Кстати, подумайте, как поощрить ученых, которые сумели получить этот ферроцен.
В марте директор снова вызвал меня на приватный разговор.
— Ты это имел ввиду, когда говорил, что я еще буду гордиться твоей девушкой? — Подвинут он ко мне письмо из комиссариата нефтяной промышленности.
— Ну, да, — соглашаюсь я, мельком взглянув в письмо, где директора завода просят поощрить работников химлаборатории, причастных к открытию ферроцена.
— А Фомичева рассказывала тебе, почему она оказалась в Иркутске?
По тому, как Левин смотрел на меня, я убедился в справедливости своих подозрений, хоть Катерина тщательно увиливала от вопросов о своем отце, догадаться было не сложно.
— Сын за отца не отвечает, — выдал я слова Сталина, — тем более дочь.
— Значит, знаешь, или догадываешься. — Хмыкнул Израиль Соломонович.
— Догадываюсь, — опять киваю, подтверждая его догадки, — но было бы что-нибудь серьезное, их из Ленинграда не выпустили бы.
— А как ты считаешь, заговор против советской власти это серьезно?
— Очень. — Тут мне крыть нечем, но все равно возражаю. — Что-то не клеится, жену при таких обстоятельствах на свободе вряд ли оставили бы.
— Тут ты прав, — теперь уже Левин соглашается со мной, — Фомичев застрелился до того, как его арестовали, поэтому и семье удалось покинуть Ленинград.
— А точно он сам застрелился? — Пытаюсь заронить сомнение в официальной версии.
— А кто его знает, — пожимает плечами директор, — там, на флоте, среди командного состава два года назад многие стрелялись. Ну и как будем решать?
А как тут решишь? Гусей дразнить себе дороже, но с другой стороны, мало ли кто что подумает, под следствие ее отец не попал, и соответственно приговора не было, а что свел счеты с жизнью, это не доказательство вины, мало ли какие личные причины тому виной. Так и выдал.
— Взвешенная позиция, в случае чего так и надо говорить, — кивает Левин, — но вопрос о поощрении остался, каким будет твое мнение?
— А что я могу посоветовать? — На минутку задумываюсь я. — Только если улучшить их жилищные условия, сегодня ее семья живет у дальних родственников, и это при том, что тех и так до этого уплотнили, вот и выделить комнату в коммуналке.
— Нет, жильем не поощряют, — мотает головой Левин, — им вообще заведует завком, мое мнение, конечно учитывается, но требовать не надо.
Ага, требовать… понятно, для своих возможности приберегает.
— Тогда давайте грамотой наградим, — предлагаю беспроигрышный вариант.
Все дело в том, что грамота в начале сороковых это круто, не то, что в шестидесятых и более поздние времена, когда их раздавали направо и налево. Нет, грамота это документ о признании заслуг, а заслуженный не мог жить плохо, а значит и вопрос о комнате, при должном внимании, мог решиться весьма оперативно. Израиль Соломонович сразу понял, куда я клоню:
— Хитришь? — Улыбнулся он. — Хотя это выход, письмо есть, это уже основание. Хорошо, договорились.
Понятно, он быстренько перевесит вопрос на завком, те проникнутся и поспособствуют награждению Катерины грамотой. А сам директор здесь как бы и не причем, да мне, по большому счету все едино, хоть крути-верти, хоть верти-крути, главное результат.
Но на этом разговор не закончился:
— Помнишь наш разговор в конце ноября? Ты тогда сказал, что грядет война с Финляндией, — спрашивает директор, внимательно отслеживая мою реакцию.
Хм, нельзя сказать, что я не был готов к этому вопросу, но что он прозвучит именно сегодня, не ожидал. Неужели наступил момент истины? Или он еще не созрел?
— Помню, конечно, — дергаю плечами, мол, ну и вопрос задаете, — и уверен, что оказался прав.
— Абсолютно, — кивнул Левин, — особенно по поводу шапкозакидательских настроений и необходимости серьезной подготовки к войне. Если учитывать, что летом ты предсказал быстрый разгром Польши, то у меня возникли определенные подозрения. Умеешь предсказывать будущее?