Терций выдался солнечным. Хотя Тори и не старался считать дни, Соль скрупулёзно отмечала их в дневнике. В первую очередь это было важно для дела, а помимо прочего, неспящей просто не хотелось потеряться во времени. Её забавляло сообщать о чередовании суток Тори: услышав название дня недели, он восклицал: «А я ведь мог бы быть на работе!» – и не было в мире ничего радостнее этих слов. Можно было подумать, что в прошлом в его жизни случилась каторга, а не ремесло котельщика, так сильно он восхищался возможностью ещё один день прожить, не имея ничего общего с чудовищным и антигуманистическим понятием труда. Казалось, даже перспектива быть причастным к смерти аструмской императрицы пугала его не так сильно, как вероятность однажды снова вернуться на работу.
– Знаешь, я вот подумала, – бойко проговорила Соль, покачиваясь в седле, – мы сейчас, наверное, больше свободны, чем кто-либо в этом мире.
День выдался на удивление погожим. Месяц Туманов имел обыкновение выкидывать этот фокус раз или два в самом своём начале. Он словно нарочно напоминал аструмцам, как прекрасны могут быть солнечные, почти летние, деньки, чтобы затем с ещё большей жестокостью обрушить на них морось осенних холодов. И каждый раз имперцы из центральных земель попадались на эту удочку. Тори стянул рыбацкий плащ и теперь вышагивал рядом с Золотцем в одной рубашке, стараясь не особенно размахивать руками, чтобы не демонстрировать мокрые пятна, расползающиеся в подмышках. Было весьма наивно полагать, что Соль на протяжении последних дней то и дело прикрывала нос шейным платком, надеясь спрятаться от дорожной пыли. Но жаловаться она себе не позволяла: неспящая и сама уже много дней не мылась и не могла быть уверенной, что от неё пахло лучше. Ладно, от кого угодно пахло лучше… Но, как говорится, неча на зеркало пенять.
– Думаешь? – Тори повертел в уме её смелое заявление о свободе.
– Ну да. Сам подумай: никто не знает, где мы, никто не знает, кто мы. То, что мы уже сделали, – просто кошмар, а то, что нам предстоит… – Соль было нахмурилась, но сохранила присутствие духа. – Словом, хуже уже точно не будет. А что такое свобода, если не состояние, когда тебе нечего терять?
– И то правда. Хотя у тебя есть обувь. И лошадь. А ещё кости, – вдруг вспомнил Тори. – Дорогущие!
– У моих ботинок подошва отходит, – рассмеялась Соль. – А Золотце вот-вот помрёт своей смертью. Но кости – да, тут не поспоришь. Вот закончится это всё – заложу их в ломбард и заживу!
– Если ты это сделаешь, я найду тебя и превращу твою жизнь в кошмар наяву, – пригрозил Тори.
– А чем это будет отличаться от нынешней ситуации?
– Наверное, тем, что ты сможешь пожаловаться на меня страже и тебя не повяжут первой. Ну, или сломанными ногами…
Соль расхохоталась, морща курносый нос. Солнечные лучи играли на её загорелом лице, заставляя его светиться. И всё же это не было лицо молодой беззаботной девушки: даже обретя контроль над своей болезнью, Соль уже никогда не стала бы прежней. Сторонний наблюдатель мог этого не заметить, но крошечные детали указывали на отпечаток тяжёлой скорби. Чуть припухшие уголки глаз – единственное, что выдавало тихие слёзы по ночам. Потрескавшиеся от долгой и нежеланной дороги губы. Широченная улыбка, расползающаяся, как и всегда, во всё лицо, но тут же вздрагивающая и пропадающая. Даже в моменты приступов взрывного смеха и радости от житейских мелочей Соль помнила, кто она и что её ждёт.
– Слушай, эйра Тори, – она вдруг нарушила затянувшуюся тишину. – Как думаешь… почему всё-таки принц пришёл к нам?
– Думаю, никто другой просто этого говнюка на порог не пускает. – Тори скорчил лицо в неестественной гримасе и изменил голос, вероятно, изображая какую-то женщину. – О нет, посмотрите-ка, это снова тот напыщенный петух, который выпил всё наше вино! Талий, закрывай засов и выключи свет! Он подумает, что нас нет дома, и уйдёт!