— Так вот, значит, откуда ты узнал про рецепты зелий? Из моих бесконечных брюзжаний в присутствии Карлуши! — воскликнула я и засмеялась, а потом также внезапно посерьезнела. — В тот день я и увидела этот медальон… Помню, как ледяные капли дождя падали на лицо, как не могла пошевелиться, и аконитовая горечь отравляла тело. Прежде чем мир вокруг померк, я почувствовала тепло твоих рук и увидела амулет ворона с сапфировыми глазами на твоей груди…
— А потом прием. И так отличны были твои чувства ко мне настоящему, так неприветлива ты была, а ведь я уже привык видеть улыбку на твоем лице в те самые моменты, когда ворон приносил записки от меня. И вдруг я ощущаю лишь презрение. Именно поэтому я разозлился и обидел тебя, сказав, что душа твоя пуста…
— Обидел? Нет, Александр, ты сказал чистую правду. И меня расстроило вовсе не то, что ты это констатировал, а то, что я беспомощна была изменить ситуацию с собственной магией, — тихо сказала я.
— Я ненавидел себя за эти слова. Как мог я говорить о пустоте твоей души, когда сам жил ее чувствами и черпал в них силу для собственной магии?!
— Знал бы ты, как стыдно мне за то многое сказанное вслух и оставленное в мыслях. И после всех тех резких фраз ты неизменно приходил мне на помощь…
— С самого первого дня я знал тебя настоящую, - прошептал он, глядя мне в глаза. — Не принимая на веру то, какой ты желаешь предстать пред миром, я жил твоими эмоциями с тех самых пор, как только увидел тебя, именно эти эмоции и открыли мне твой истинный облик. Прошу, не гони меня, Аманда. Я все равно не смогу уйти, ведь я люблю тебя…
После этих слов стало жутко трудно дышать. Словно завороженная я поднялась с дивана и подошла к Александру, по-прежнему не сводя взгляда с его глубоких синих глаз.
— Дважды я не совершу этой ошибки… — произнесла я и, коснувшись щекой его груди, добавила тихо-тихо: — как я скучала…
* * *
Дома все меня встретили очень радушно, но сама я веселиться не спешила. Не потому что не скучала по родным, нет. Меня расстраивало сразу несколько обстоятельств, главным из которых было полное ограничение моей свободы пределами поместья. При виде внушительной охраны, расставленной чуть ли не на каждом метре свободного пространства, я все больше убеждалась, что дом мой переставал быть прежним, потеряв спокойное, тихое существование. Папины телохранители следили за мной неусыпно, охрана же старейшин – вдвое бдительнее. Я не могла отделаться от ощущения, что на самом деле они защищают окружающий мир от меня, а не наоборот. Невозможно было сделать и шагу, чтобы не привлечь всеобщее внимание. Даже безобидные прогулки на лугу с любимым Астиллеро потеряли свою привлекательность, поскольку за нами толпой таскалось все бравое войско старейшин. Этот балаган раздражал. От слова ОЧЕНЬ. А я еще злилась на миссис Дойл, когда та устроила мне больничный арест, считала, что заперта в клетку, хотя, по большому счету, лишалась только ночных вылазок. Теперь же мне дозволялось разве что дышать без предупреждения, обо всех остальных действиях следовало докладывать охране.
Изрядно побесившись от строгого ограничения свободы в первые часы своего возвращения домой, к вечеру я отправилась в свою комнату, не планируя из нее выходить, пока Кихр не сгниет от досады в своем чистилище. Мама и Софи несколько раз заглядывали и, как могли, пытались поднять мне настроение. И хотя я упорно дулась на весь мир за то, что именно мне суждено было стать заложником обстоятельств и сидеть взаперти с толпой бдительных охранников, сердиться на ближайших родственников долго не могла. К тому же, меня очень забавляли мамины наводящие вопросы об Александре и о том, как мы с ним жили вдвоем все это время. Ее неистовый интерес заметил бы слепо-глухо-немой, но она, совершенно точно, считала себя мастером маскировки и разведывательной деятельности. Мы с Софи не взялись разрушить этот миф, просто подыгрывали, временами обмениваясь хитрыми ухмылками.
Разумеется, выкладывать все карты на стол я не собиралась. Но всякий раз при упоминании мамой имени моего спасителя, я то заливалась румянцем, то застывала с мечтательным выражением на лице. Так что родительница в накладе не осталась. Эмоции ведь порой куда информативнее слов. И вот, когда они с Софи получили все, за чем приходили, шустренько ретировались, оставляя меня наедине с приятными мыслями. И тогда я снова вспоминала события этого утра, уже в тысячный раз убеждая себя, что происходило все на самом деле. Именно Александр Эйден, не Мэтт или кто-то еще, мой таинственный Ворон, тот преданный друг, который неизменно приходит мне на выручку, притом не только под маской неизвестного героя, но и в облике человека, к которому я всегда относилась предвзято и слишком строго.