— Что же стало лекарством для ее больной души?
— Любовь, — я пожала плечами и смущенно опустила взгляд.
Мне отчего-то стало неловко говорить с Эйденом об этом чувстве. Вероятно, виной тому моя гордость, что никак не могла смириться с той истиной, ставшей очевидной даже таким совершенно чужим для меня людям, как Александр Эйден. Я злилась и расстраивалась одновременно, в очередной раз признавая его правоту. Моя душа пуста до такой степени, что самое нежное, чистое слово, которое при одном лишь упоминании должно рассыпаться в воздухе тысячами колокольчиков, кружить голову, вызывать улыбку, будоражить страсть и многое, многое другое в том же духе, из моих же уст звучит, точно синоним слову «безразличие».
От размышлений я опомнилась самостоятельно. Была благодарна Александру, что не принялся прохаживаться по мне тяжелой поступью своих колких, но очень проницательных фраз. Больше не сопротивлялась его прикосновению, и моя рука безвольно повисла, по-прежнему плененная его хваткой.
— Сьюзен придумала себе сказку, в которой воображала, будто между небом и океаном существует любовь, потому-то они на протяжении вечности вместе. По словам Лусиана, девочка фантазировала, что линия горизонта — это место соприкосновения Небесной лазури и Океана в поцелуе…
Не успела я закончить, как Александр загадочно улыбнулся и освободил мою руку. Вид у него был какой-то уж довольный и совершенно не соответствовал ситуации.
— Это действительно печальная история, — отстраняясь, сказал он и принялся внимательно разглядывать книжные стеллажи, за коими, по всей видимости, и находилась заветная дверь.
— И что тогда тут веселого? — сердито спросила я.
— О, веселого нет ничего, просто я обрадовался, что твои слезы не были следствием чего-то серьезнее, чем реакция на грустные истории Лу.
— Обрадовался? Прежде я и надеяться не смела, что ты можешь испытывать в мой адрес подобные чувства.
Я ворчала язвительно еще какое-то время, но ответа так и не получила, а потому тема тотчас была закрыта, и мы без разговоров принялись освобождать шкафы от книг, чтобы проще было сдвинуть громоздкую мебель.
— А почему ты не можешь просто переместиться за стену? — спросила я, понимая, как это действие облегчило бы нам задачу.
— К сожалению, я не имею возможности переходить пространственные границы в те места, где еще не бывал прежде. Магия всегда имеет пределы и диктует условия.
— А откуда тебе стало известно, что сейчас здесь безопасно? Может, у тебя с демонами Кихра особая телепатическая связь, иначе как бы ты узнал о том, что их нет в замке, или, скажем, об их утреннем визите?
— По счастливой случайности я оказался здесь раньше, — нагло врал Эйден.
— И ты серьезно думаешь, что я поверю этому несуразному заявлению? — усмехнулась я, не желая на этот раз сводить тему на нет.
— Отступать — не в твоих правилах, это я уяснил с первого дня нашего знакомства, — ответил Александр, осторожно выдвигая на себя высокий стеллаж. — Однако сейчас я все равно не смогу дать исчерпывающий ответ на твой вопрос. Хотя ты и без моих подсказок оказалась недалека от истины.
Если бы не ниша, открывшаяся за громоздким шкафом, а в ней искомая дверь, то Эйдену никакими отговорками не удалось бы избежать моего допроса. Теперь же все прочее отошло на второй план и стало несущественным. Александр протиснулся в проем между шкафами, я следом. Он дернул дверную ручку. Заперто. Тогда он зачем-то наклонился к замочной скважине и, подсвечивая телефонным фонариком, заглянул в нее. Затем Александр резко выпрямился и сгреб меня в объятия со словами:
— Вот теперь ключ нам ни к чему.
До меня дошло, о чем он говорит, только когда мы оказались по другую сторону глухой стены. Пользуясь все тем же телефоном, Александр нашел выключатель на стене, и тотчас яркий желтый свет озарил небольшое помещение с низким потолком. Прямо посреди комнаты стоял длинный лаборантский стол, на котором под толстым слоем пыли располагались алхимические реторты, перегонные кубы, подставки с колбами и пробирками, а также прочая тематическая утварь. Периметр стен был уставлен картотечными шкафами и книжными стеллажами. В дальнем левом углу находилась мойка, а в противоположном одиноко стоял письменный стол. В отличие от переполненных книгами полок, документами архивных шкафов, да и вообще повсеместным нагромождением, на этом столе был сохранен образцовый порядок, который резко контрастировал с окружающей обстановкой. Он словно был определен в самый дальний и мало проходимый угол помещения за ненадобностью, вроде как, и деть некуда и выбросить жалко. Именно этой отчужденностью он меня и привлек.