Истинной же целью написания этого дневника и вообще всей моей деятельности как семейного летописца является желание передать тебе знания, необходимые для борьбы со злом. Час забвения уже близок, и свершится он неминуемо вне зависимости от предпринятых действий…»
Мы с Александром переглянулись, вероятно, прочитав фразу о неизбежности возвращения Кихра из глубин небытия, а затем снова обратились к тексту:
«…Ты лишь должна знать, что вопреки существующему предположению, не Длань Хроноса, явленная рассеять границы пространства и времени, освободит Кихра, нет. Это совершит иная сила, самая могущественная из всех, и лишь она одна способна развеять непроглядную тьму или утешать бессонными ночами обезумевшую душу…
В этом дневнике ты найдешь краткое описание моей работы над архивом и всю хронологию на протяжении пятидесятилетнего срока с самого первого и до последнего дня.
Да хранит тебя небо, милая Аманда, и ниспошлет оно тебе сил в этот темнейший предрассветный час.
Искренне твоя, Лилиана Гейл
5 июня 1911 года».
— Есть идеи относительно формулировки «сила, самая могущественная из всех»? — тихо спросила я, обернувшись на Эйдена.
— Пока никаких, — задумчиво произнес он. — Не могу понять, Кихр пытается заполучить Длань Хроноса любыми возможными и невозможными способами, но желаемое достанется ему иным путем?
— Если верить словам Лилианы, осуществление этого события предрешено давно и со стопроцентной вероятностью, — вставила я свои пять пенсов.
— Наша удача, похоже, заключается лишь в том, что он пока ничего этого не знает.
— Мы как бы тоже не совсем в курсе ситуации. Что за сила такая, из послания Лилианы понять невозможно.
— Будем разбираться в архиве, изучим записи, подборки материалов, каждую заметку на полях и тогда, возможно, нам удастся отыскать больше конкретики, — оптимистично сказал Эйден. — Других вариантов все равно не вижу.
— Пожалуй, ты прав… — машинально ответила я и развернула тыльный форзац дневника, в котором лежал сложенный вдвое альбомный лист.
На внешней стороне бумаги тем же каллиграфическим почерком было написано:
«Вчера мне явился сон (так я называю свои видения). Его таинственная, а вместе с тем необычайно теплая магия подвигла меня взять в руки кисть, хотя я не рисовала со студенческих лет. Возможно, не передача атмосферы, не ограниченный талант автора, но сам рисунок, уверена, тебе очень понравится…»
Я ожидала увидеть все, что угодно, хотя ничего конкретного даже на ум не приходило в этот момент. Все, что угодно, но совершенно точно не то, что увидела… Посреди маргариткового луга возвышался кучерявый вековой дуб. С одной из его могучих ветвей свешивались канатные качели, на которых сидела босая девушка в кремово-белом шифоновом платье. Ее голову украшал пышный венок из пионов, а длинные каштановые волосы рассыпались по плечам и спине крупными локонами. И пусть лица этой девушки не было видно, у меня не оставалось никаких сомнений, что на рисунке Лилианы изображена я. Даже со спины нарисованная копия очень похожа на оригинал. Как и написала в послании прапрабабушка, сам рисунок выполнен в теплой гамме с преобладанием пастельных розовых, бежевых, салатовых оттенков. Здесь не было четкого контраста или резкости, напротив, некая поволока, дымка размывала воздух вокруг. Очень напоминало эффект мыльных пузырей, который применяют в отрисовке манги, желая передать моменты воспоминаний или мечтания героев. Этот рисунок являлся сновидением не только автора, он становился таковым для любого на него взирающего. Вот только взгляд больше притягивали не мягкие тона развевающихся одежд девушки в такт покачиванию, не бесподобные белые пионы в длинных волосах и даже не мечтательные пейзажи летнего утра. Образ незнакомца, с головы до ног сокрытого темным плащом, так резко выделялся, но, что странно, не конфликтовал с окружающим его бело-розовым царством. Мужчина стоял, скрестив руки на груди, и подпирал морщинистый ствол дуба. Ветер играл полами его плаща. Лицо таинственного незнакомца было скрыто под глубоким капюшоном, но и тут у меня не имелось сомнений, кого изобразила Лилиана. Это был Ворон.