Эльфийка выглядела слишком живой даже в неподвижности, слишком чистой для того, чтобы принадлежать этому месту. Её тело – стройное, лёгкое, как выточенное из белого камня, – казалось, светилось мягкой тенью даже при дрожащем, тусклом свете ламп. Лёгкая броня – гладкая, гибкая, больше похожая на тонкий панцирь из полированного металлопластика – отражала этот свет кусками, оставляя на ней пятна серебра и золота. А под бронёй виднелся служебный комбинезон. Тёмный, утилитарный, но на её фигуре он казался сшитым почти по мерке, подчеркивая изгибы талии, длинные ноги, высокую грудь.
Её лицо, обращённое в сторону стены, будто противилось самому понятию “ржавчина”. Высокие скулы, чёткая линия подбородка, лёгкая утончённость – всё это было неуместно в коридоре, где царили перекошенные панели и гул старого железа. Губы её были слегка приоткрыты, в них оставалось дыхание, но не жизнь, – и даже так они выглядели мягкими, тёплыми, будто обещали слова, которые уже никогда не будут произнесены здесь. Кожа – светлая, почти прозрачная, с тем самым лёгким сиянием, которое всегда отличало эльфов от других рас. В дрожащем электрическом свете она походила на фарфор, на тонкий сосуд, случайно оставленный в подземелье. Чёрные пряди её волос рассыпались по полу, спутались среди мусора – гаек, обломков изоляции, тёмной пыли. Сейчас они лежали как чужая ткань, как роскошное покрывало, случайно брошенное на ржавые крошки металла.
Тело было ещё напряжено. Ведь удар парализатора сковал мышцы, и из-за этого её поза казалась неестественной. Вытянутые в стороны руки… Тонкие пальцы будто тянулись к чему-то, что она не успела схватить… Ноги, длинные и изящные, застывшие в полуразвороте, словно она сделала последний шаг, который так и не закончился. И именно это – остановленное движение – добавляло в её образ что-то трагически прекрасное. Красота в миге, который никогда не завершится.
Её глаза были всё ещё слегка приоткрыты. Зрачки застыли, обратившись в полупрозрачную зелень, как весенние листья, которые невозможно найти в этом железном чреве. Казалось, что в этих глазах застрял целый лес, и он тихо умирал под коркой ржавчины. Но эта зелень, даже потускневшая, всё равно оставалась вызовом – как будто сама природа смотрела на коридор и не принимала его уродство.
Запахи станции не коснулись её сразу. Она была как цветок, срезанный и положенный в глину. Всё вокруг пропахло железом, гарью, сыростью, но от неё веяло чем-то другим – свежестью, лёгким ароматом кожи и металла, но чистого, нового, как оружие, которое ещё не побывало в бою.
Она выглядела здесь чужеродно, как яркая звезда, которая упала в старый гроб. И именно это несоответствие – красота и хрупкость эльфийки на фоне мрачного коридора – делало её присутствие почти мистическим. Будто сама станция застыла, слушая её дыхание, даже если дыхания уже не было.
Коридор будто не выдерживал её присутствия. Как если бы внутрь его ржавого, исковерканного нутра вдруг вбросили кусок чистого, невинного света – и старые балки, панели, кабели не знали, как на это реагировать. Лампы, что до этого лишь моргали ленивыми жёлтыми сполохами, теперь начали мерцать чаще, словно пытались согнать с себя пелену сна. Их свет, хриплый, болезненный, ложился на кожу эльфийки и делал её ещё более нездешней. И при каждом таком всполохе казалось, что сама станция содрогается, старается спрятать её сияние в свои мрачные складки.
Звуки усилились. Там, где раньше гул и щелчки были случайными, теперь всё стало слишком организованным. Металл стен отзывался низким, протяжным гулом, будто ворчание в глубине горла старого чудовища. Капли, которые падали с трубы, начали отбивать ровный ритм, похожий на удары сердца, – то ли её, то ли самой станции. Даже кабели потрескивали громче, как если бы они спорили. Можно ли терпеть её красоту, вплетённую в эту уродливую утробу.
Казалось, что от всего этого даже воздух изменился. Сквозняки из вентиляции, что раньше бродили бесцельно, теперь словно собрались вокруг тела эльфийки. Они прохладой касались её кожи, трепали пряди волос, как будто станция пыталась на ощупь понять – что это за чужая вещь упала в её нутро. В одном месте запах ржавчины стал резче, почти удушливым, а в другом неожиданно отступил, позволяя тонко ощутить что-то чистое, хрупкое, как память о лесах, о листве, о сыром мхе. Это столкновение запахов делало воздух густым, почти осязаемым, как вязкая ткань, которую невозможно разорвать.