– Здравствуй, Андреас!
Лицом к лицу, но голос приходится напрягать. Слишком силен ветер. Слишком слаб человек.
– Какая же ты маленькая, фея!.. Нас никто не слышит, поэтому спрошу. Ты – живая? Все вокруг – живые?
– Живая, Андреас. Мертвые нас подождут. Что случилось?
Его перчатка касается плеча. Очень осторожно, словно боясь встретить пустоту.
– Стандартная ошибка, как в учебнике – узел заклинило в карабине. Я связал две веревки, иначе бы длины не хватило. И вот… Попытался что-то сделать, не смог. Наверх не выберусь, слишком высоко. Только вниз.
– Я скоро вернусь, Андреас. Слышишь? Я обязательно вернусь!
И снова ледяной ветер. Влево, вправо… Узкий черный лаз Штоленлоха исчез в белой мгле.
Вперед!
– Веревка-то у нас есть, – гудел дядюшка Пауль. – И ремень найдем пошире, чтобы, значит, не придушило. Только вот в чем беда, дочка. Будь ты хоть ангел, но можешь парня и не удержать.
– Динамический рывок, – кивнул лейтенант. – Вас бросит вниз, а дальше может случиться что угодно. Представь, Соль, что тебе нужно удержать в руках взрослого мужчину. Это и мне трудно.
Она почти не слушала. Сердце билось очень быстро, в висках резкими толчками пульсировала кровь, к пальцам волнами накатывалось тепло. Первитин собирает все силы в единую точку. Эта точка – она сама.
Но есть еще и то, что сильнее всякого первитина.
– Давайте! И ремень, и веревку. Начинайте тянуть сразу, как только мы станем падать. Я постараюсь, чтобы рывка не было.
Перед тем как снова шагнуть в белую мглу, осенила себя крестом.
– Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum…
А дальше просто. Сначала добраться до Хинтерштойсера (попытка раз! попытка два!), потом закрепить ремень, связывая два тела воедино, и, наконец, посмотреть Андреасу в глаза.
– По счету «три» режь веревку выше карабина. Я удержу нас двоих, до окна всего два десятка метров, нас быстро затянут внутрь. И не смей думать, что не получится. Обязательно получится!
Он попытался улыбнуться.
– Понял! Чем я могу помочь, фея?
Внезапно ей стало очень страшно, но выговорить все-таки смогла:
– Когда… Когда я вырасту, ты меня поцелуешь.
Улыбка исчезла. Андреас взглянул строго.
– Иди сюда!
Губы коснулись губ. Только через секунду она поняла, что произошло. Зажмурилась.
– Один, два… Три!!!
Они мягко скользнули в бездну, белая мгла укрыла, повлекла, закрутила водоворотом. Снежный вихрь налетал раз за разом, пытаясь разлучить, оторвать друг от друга…
– Соль! Мы… Мы не падаем?
– Нет. Мы летим!
Мюллер сжал телефонную трубку в руке, засопел, наконец, рявкнул от души:
– А мне плевать! Все ответите! Надеетесь, что не узнаю, кто разрешил использовать этого попрыгунчика без моего согласия? Можете заранее снимать штаны. Нет, сечь вас не буду, просто оторву все, что висит!
Бросил трубку на рычаг, отхлебнул из рюмки.
– Идиоты!
– А чего там узнавать, шеф? – удивился Хельтофф, грея коньяк в руке. – Здешний гауляйтер. Надеялся с помощью Хинтерштойсера подготовить команду, разобраться с саботажниками на Эйгере и отрапортовать в Берлин.
– А вы не лезьте не в свое дело! Вон, берите пример с Белова. Сидит тихо и все запоминает, чтобы сообщить своему резиденту. Только сообщать нечего, глупостей и у них хватает.
Собрались в номере у господина советника. Александр от коньяка отказался и был оделен чашкой кофе. Давно бы ушел, только кто отпустит? Одно хорошо – «попрыгунчик» все-таки сбежал.
– А вы не сильно радуйтесь, – Мюллер словно мысли его прочел. – Через три дня мы отыщем на Эйгере подходящий труп… Хельтофф, там есть трупы?
Следователь хмыкнул:
– На десять побегов, шеф.
– Опознаем и закроем дело. А Хинтерштойсера я найду и прикажу тихо пристрелить. Один раз отыскали, значит, и второй сможем… Кстати, про гауляйтера я знаю, но ссориться с ним не хочу. Пусть найдут козла поменьше рангом.
Поморщился, потер левое ухо.
– Кажется, поцарапался. Все одно к одному… Теперь о вас, Белов.
Замполитрука отставил в сторону недопитый кофе.
– Увы, ничего хорошего не обещаю. Вербовать вас не стану, поэтому пойдете под суд за незаконное пересечение границы Рейха при отягчающих обстоятельствах. Несколько лет «кацета» обеспечены. Говорю это без всякой радости, вы мне, Белов, симпатичны. Но я не судья и даже не прокурор. Я обеспечиваю контроль над следствием, а показания вы дали исчерпывающие.
Александр слушал без особых эмоций. Уже пугали! Но почему Хинтерштойсеру – пуля, а ему только «кацет»? Несправедливо!