– Сейчас перекличку устроим, – заявил маленький Мюних. – Послушаем, как камрады откликнутся.
Встал, вскинул голову и внезапно запел густым баритоном:
Александр вздрогнул, настолько нелепым показалось ему пение в бетонном пенале камеры. Здесь не киностудия «Мосфильм», это реальность. Какой смысл агитировать стены? Но остальные явно думали иначе. Штимме и Критцлер тоже встали.
И тут из-за стальной двери донеслось в ответ:
Пели в соседних камерах, пели в коридоре. Звенели ключи надзирателей, разрывал уши голос свистка, гремели сапоги, но песня не умолкала. Белов понял – это и вправду перекличка, пароль – отзыв. Запертые и обреченные занимают место в едином строю. «Марш левой – два, три! Марш левой – два, три…»
– Бунтуете, Белов? – Хельтофф взглянул не без сочувствия. – Неужели вам коммунистические демонстрации в СССР не надоели?
Александру досталось всего ничего, разок съездили дубинкой и пнули уже упавшего сапогом. По левой щеке расползался синяк, ребра ныли, но такое можно перетерпеть. Другим пришлось хуже, особенно Мюниху-коротышке, который несмотря на малый рост полез драться с надсмотрщиком. В карцер его не вели – тащили.
– Диалектика, – рассудил замполитрука. – Дома надоели, а здесь в самый раз. Как вас, фашистов, иначе проймешь?
Следователь погрозил пальцем.
– Национал-социалистов, Белов. Сколько можно поправлять? А вся буча из-за того, что в двух берлинских тюрьмах одновременно начали ремонт, и контингент временно перевели сюда.
Александр вспомнил камрада Мюниха. В Дахау, вероятно, тоже ремонтироваться решили.
– Но то, что адаптируетесь, это хорошо. Реальность следует познавать методом проб и ошибок… Я чего к вам приехал? Дело сдал, но остался должок. В советское посольство обращаться не раздумали? Все-таки соскучились по родному НКВД?
Белов покачал головой.
– Хельтофф, вы же хороший следователь. Неужели не поняли? Если собака хочет растерзать котенка, ей может помешать только другая собака, желающая того же. А я, знаете, не совсем котенок.
– Я-то понял, – невозмутимо ответствовал тот. – Но вторую собаку еще следует натравить. А ваше положение вам уже объяснили. Впрочем, есть выход, потому я и здесь.
Кожаная папка, внутри машинописный лист бумаги, один-единственный.
– Ваше согласие с условиями интернирования. Согласно этому документу вы признаете факт своего незаконного проникновения на территорию Рейха и признаете за его властями право поступить с вами согласно закону. В свою очередь, правительство отныне будет считать вас не беспаспортным бродягой, а военнослужащим РККА Александром Беловым. Тюрьмы вам не избежать, зато будете иметь полное право обращаться к советским властям. Оценили?
– Вполне.
У храброй девочки Соль прекрасная память, цитировала дословно. «Ваш подопечный должен подписать одну-единственную бумагу, с виду совершенно невинную». Канал дезинформации для Сталина…
Промолчать? А какой смысл? Лучше уж с открытым забралом.
– Тогда, в горах, ваш шеф был прав, – улыбнулся рыцарь Александр. – Я действительно не хочу умереть предателем, и это моя слабость. Но лучше стать врагом народа для НКВД, чем изменником в собственных глазах. Лет через сто в СССР, может, меня и простят, но себя, если предам, я не прощу никогда. Ничего подписывать не стану! Заставите силой, откажусь при первой возможности. Ищите себе другого агента.
Хельтофф молчал долго, наконец вздохнул.
– Обидно! Вас расстреляют, а я так и не узнаю, Нестор вы или нет. Новое начальство меня и слушать не хочет, а ведь вы, один-одинешенек, умудрились натворить такое, что и взвод бы не справился. Шеф-то приехал в Швейцарию только из-за вас! Но в любом случае я вас остановлю, и это утешает.
– Меня тоже, – кивнул замполитрука. – Надеюсь, пока вы со мной возились, настоящий Нестор натворил куда больше. Расстреляют меня или нет, не знаю, но вспомните – ваш шеф тоже мне грозил. И где сейчас господин Мюллер?