В гостиницу, где располагался штаб, Маруся вошла вслед за Петром Лютым. В просторном холле со скрипучим полом стояли атаманы разоруженных повстанцев — Шуба и Чередняк. Махно тряс перед их носами какой-то бумагой.
— Бачытэ чи ни? — спрашивал со злой иронией. — Это мне вчера передал не кто-нибудь, а белый генерал Шкуро! Секретное послание. Называет меня тут, и себя тоже, «простым русским человеком, быстро выдвинувшимся из неизвестности, незаурядным самородком». Вы тоже такие? Верно или нет? А-а? — атаманы стояли, потупившись. — На днях он с радостью узнал, пишет, что я одумался и с доблестным Григорьевым объявили лозунг: «Бей жидов, коммунистов, комиссаров, чрезвычайки!» Мы, кубанцы, утверждает Шкуро, тоже за это. Давайте дружить. А-а? Вы не прочь с ним обняться, поцеловаться?
— Что ты кипятишься, Батько? — миролюбиво сказал Чередняк. Он среднего роста, плотен, по-крестьянски нетороплив. — Мы же все анархисты. Чи хто?
— Сволочь ты! Видишь, что гибнем, и не хочешь помочь, — отрезал Махно. — Ваши отряды сдали оружие. Идите к ним и катитесь отсюда в конфедерацию «Набат» или к е… матери!
— Как… сдали? — не понял другой атаман, Шуба. Настоящая фамилия его была Приходько. На взгляд Марии, он более интересен: высок, в офицерском кителе и галифе, грудь атлета.
— А так. Нет больше ваших сил, — Батько повернулся и зашагал к себе в кабинет. На ходу добавил: — Гони их, Петя, д-дураков!
Никифорова протиснулась к огорошенным атаманам.
— Эх вы, безрогие волы! — пристыдила. — Ждете кадетов, чтоб шею в ярмо сунуть. Бегом к людям!
Шуба сверху вниз уставился на нее, и Маруся почувствовала мужской интерес. Ее давно уже по-настоящему это не волновало. Вокруг вертелись сотни крепких, оторванных от семьи, жадных до ласки самцов. Были красавцы и уроды, великаны и наглые коротышки, лукавые и деликатные — какие хочешь. И она с некоторыми спала. Но все это — мелочь, летело мимо тополиным пухом, не трогая сердца. А оно ныло, жаждало. Потому в пьяном угаре и пытала молоденьких кадетов, потому бабы и считали ее ненормальной.
В камере московской Новинской женской тюрьмы их сидело тринадцать. Заводила, тоже прощенная висельница, организовавшая их побег, эсерка Наташка Климова с темной прической и голубыми глазами (Родэн говаривал, что древние римляне ценили, наоборот, светлые волосы и темную радужку, а если у собак встречался такой окрас, как у Климовой, то их убивали, считая неверными) кричала Марусе, рассердясь: «Ты гермафродитка!»
Что было, то было. Да сплыло. Для нее даже Батько не существовал как мужчина: малый, гонористый, чужой. И лишь минувшей зимой в Москве, после советского суда, на конспиративной квартире анархистов, которую купили на имя Никифоровой в Глинишевском переулке, она встретила наконец желанного, долго-долго жданного. Его звали необычно — Витольд Бржостэк. Редкий, крупный человек. Поляк, анархист-террорист, забубенная голова. Перед ним и только перед ним она почувствовала себя беззащитной девчонкой. Где он теперь, милый, скитается?
Марк Мрачный тоже не пошел с атаманами, о чем-то тихо переговаривался с Петром Лютым. Никифорова собралась уже в госпиталь, когда Марк окликнул ее:
— Пляшите, Маруся!
Она с недоумением уставилась на него. Что за шутки? К чему такая фамильярность? Они едва ли знакомы, где-то встречались случайно. Мрачный, однако, продолжал, загадочно усмехаясь:
— Со мной приехал… Никогда не угадаете… Ну, ну! Он ждет вас…
— Поди, Витольд?! — воскликнула Маруся.
— Точно. Пляшите, а то не покажу!
В это время в холл скорым шагом вошли атаманы и, скрипя половицами, направились в кабинет Махно. Лютый, Никифорова и Мрачный поспешили за ними. Не терпелось узнать, что же решили повстанцы. Ведь Шкуро, может, за околицей уже!
— Извини нас, Батько, — попросил Чередняк. — Черт попутал. Едем на фронт! Давай диспозицию!
Махно сидел за столом, что-то писал, наконец поднял усталые, в тоске, глаза.
— Вот что, Наполеоны. Слыхали: двадцатитысячное войско Николая Григорьева большевики распушили за Две недели. Почему? Ану раскиньте свои полководческие мозги. Взял Херсон, Николаев, Одессу, французов, греков разогнал с их миноносцами. Сила! Почему же теперь рассыпался, как карточный домик?
Все молчали. Ответить было непросто.
— Потому что у нас, хохлов, особенно у тех, кто хоть сотней командует, — полная ж… гонора, — сказал Батько. — Из-за таких, хлопцы, не видеть нам свободной Украины, як своих ушей. Ух, боюсь — не увидеть!