— Я здесь. С тобой! — услышала Галина и проснулась. Над ней стоял Нестор, и от него пахло вином.
— Кошмар, наверно? — спросил.
А она не могла прийти в себя. «Это же домовой, домовой!»— догадывалась растерянно. Муж присел на кровать, нежно гладил ее руки.
— Я тут, тут, — повторял ласково. — Мы их всех, гадов…
Появилась Евдокия Матвеевна с лампой.
— Дитка ты моя дорога. Успокойся. Господь с тобой, — и перекрестила невестку. Та приподнялась.
— Хочешь поесть? — спросила Нестора.
— А борщ сладкий, горяченький. Тэбэ ждэ пид рушныком, — сказала мать.
— Не суетитесь, бабы, — остановил их Махно. — Я такой же как и вы, рядовой — не командующий больше.
— Як цэ? — не поверила Галина.
— Теперь у меня для борща — сутки напролет. Ешь, хоть лопни!
— Вас разбили? — жена чуяла беду. Не зря этот сон. В руку. Какое там? В самое сердце! И вместе с тем она враз почувствовала облегчение. Наконец-то они спокойно уедут из этого Богом проклятого Гуляй-Поля, купят хатку, появятся детки, загудят пчелы…
— Фронт никуда не делся. Он на месте. Но… без меня, — Нестор расстегнул кожаный планшет, достал листок, подал жене. — Читай. Вслух, чтоб и мама слышала.
Там было:
Я никогда не стремился к высшему званию революционера, как это себе представляет командование, и, оставаясь честнымпо отношению к народу, заявляю, что с 2-х часов дня сего 28 мая не считаю себя начальником дивизии… Прошу прислать человека, который бы принял отчетность… Я больше сделаю в низах народа для революции — я ухожу.
— Но что же случилось? — не могла понять Галина.
— Денег нам больше не дают, патронов, снарядов тоже. Бросили на произвол судьбы. Хотят, чтоб искромсали беляки. Я в этом не участвую.
— Та й ранишэ ж нэ давалы! — воскликнула жена, уже приладившаяся к почету, с каким ее встречали на улице, в школе, театре. И жаль стало Нестора. Всю жизнь, считай, положил на пестование повстанческой армии, а вышел пшик! — Хай воны таки-сяки, ти вожди билыповыкив. А на що ты свойих людэй кынув? Заманув и бросыв!
— Я тоже мучился, поверь, — отвечал муж. — Клевещут, готовят растерзание повстанчества. Лучше пожертвовать моим именем. А они обрадовались, сволочи. Вот что сразу телеграфировали.
Он достал еще одну бумагу, и Галина прочитала:
Начдиву 7-й Чикваная.
С получением сего выехать в Гуляй-Поле в штаб бригады Махно для приема бригады и назначения в ней нового командования ввиду сложения Махно своих полномочий.
— Та воны ладно. А ты на що людей кынув? — стояла на своем жена.
— Ходят слухи, что большевики после Григорьева целятся в нас. Я кинул им кость. Они, псы, зарычали. Все, значит, и подтвердилось.
— Ты мечешь перуны! — возмутилась Галина, накинула халат и заходила по комнате. — Слухи! Что ты, баба? Они тебя спровоцировали!
— А это что? — Нестор в сердцах бросил на пол еще одну бумагу. — Можешь не читать. Долго. Наши собрались и сообщили Ленину, всем красным шишкам, что никому не будут подчиняться, кроме меня. И ты думаешь что? Вожди извинились? Черта с два! Назвали это преступлением, а меня поставили вне закона!
Мать всплеснула руками.
— А-а, вот тебе и мечешь перуны! — со злой иронией вел дальше Махно. — Я им поперек горла стою. Давно. Всегда! Но мы и тут не бросили фронт. Тогда вызывает меня к аппарату Троцкий. Появился такой щелкунчик, правая рука Ленина. Требует закрыть дыру. Красные бегут, Шкуро угрожает их власти в Харькове. Приказывает мне: растянитесь, безоружные, на север. Я отвечаю: нет никаких сил и возможностей. Вы же ничего нам не даете. Он настаивает. Я, говорит, председатель наиглавнейшего Реввоенсовета. Стал угрожать и окончательно вывел меня из терпения. Каюсь, ляпнул напоследок: «Пошел ты, мухомор, к е… матери!»
— Да ну! — Галина потерянно качала головой и неожиданно взорвалась: — Молодэць! Хай йдуть свыни пид хвист, бандиты! Щэ йим кланяться, крэмливськым божкам! — она подбежала к мужу, обняла его и поцеловала. — Правильно, Нэстор. За тэ й люблю. Захопылы Украйину, щэ й командують. Той царь був поганый, а Лэнин — цяця. Вы, анархисты, хоть бы с Пэтлюрой обнялысь, як браты ридни!