Голик постоял, выжидая, и ушел. Батько взял сводку управления военных сообщений. Железные дороги в ужасном состоянии: топлива нет, крупные мосты взорваны, паровозы на приколе. Это хорошо и плохо. Генерал Слащев, расправившись с галичанами, снова замаячил на горизонте, с запада. Но быстро наскочить не сможет — распутица. Плохо же потому, что и самим не рыпнуться.
В другой бумаге — отдела снабжения армии — сообщалось, что на станциях и пристанях лежит до двух миллионов пудов зерна, муки. Голод не грозит. Добыто 200 ООО штук обмундирования — и не хватает! Новобранцев много. Где взять?
Вошел адъютант Григорий Василевский, тоже небольшого роста.
— В приемной ждут. Принимаете? — и смотрит преданно. Он в офицерском мундире, сапоги блестят — не узнать сына гуляй польского скупщика свиней. Да и сколько лет утекло? В царской армии не служил, был объявлен дезертиром, грабил богатеньких, крайне осторожен, ни разу не попался. Потом боец черной гвардии, уже год — рядом с Батькой. После пропажи Пети Лютого стал самым близким ему человеком.
— Вечером большое совещание командиров. Не забыл? — спросил Махно.
— Всё помню, — рот у Григория малый, а карие глаза широко поставлены и по-еврейски печалятся. Это от отца.
— Так что же лезешь? — грубо осведомился Батько. — Некому решать? Рассуй посетителей по шишкам!
— Добро, — без обиды согласился адъютант, хотя оставил в приемной лишь тех, кому никто не мог или не хотел помочь: ни начальник гарнизона хитроумный Семен Дашкевич (это он взял город, спрятав повстанцев на возах с капустой), ни реввоенсовет, который теперь снова возглавлял красавец-матрос Александр Лащенко.
Махно вышел из гостиницы, намереваясь проехать по окраинам Екатеринослава, проверить оборону и подумать. Змейками-медянками крутилась боль: «Что везут комиссары — крах или союз? Будем биться или брататься? И тиф, этот всепожирающий гад! Кто наслал?»
На тротуаре к Батьке кинулся мужик в кожухе и с бумажкой в руке. Но был остановлен Гавриилом Трояном с телохранителями.
— Дай хоть слово скажу атаману! — просил неизвестный.
— Подойди, — разрешил Махно. — Ты кто?
— Та Васыль с хутора. Хлиб же вам прывиз, сто пять буханок. Прыжмэш — играють, як гармошкы. Даром, для Батькыного войска. Тут написано, чытай! — он совал измятую бумажку.
— Верю, спасибо, — веско сказал Нестор Иванович, понимая, что перед ним кулак. Значит, припекло, почуяли запах красного каленого железа.
— Та шо ж тэ спасибо? — возмутился мужик. — А патроны хто дасть?
— Ты же хлеб, говоришь, даром привез.
— Так и вы ж даром дайтэ, а то до самого Батька дойду!
— Получишь, — пообещал Махно. — Только сначала ответь по совести: слышал, что сюда красные идут?
— Та чув, хай бы йим черт!
— Как мозгуют в селе: замириться или воевать?
— А всим по домам, — не задумываясь, сказал мужик. — Нэ лизь попэрэд батька в пэкло. Кому нужна война? Чуешь, напышы отут, шоб патроны далы.
Нестора Ивановича больно задела вековая народная мудрость. Выходит, батько всегда первым лез в пекло? А остальные ждали в сторонке: выскочит с поживой или сгорит. Захотелось выругаться: «Ах вы ж клятые-мятые, хитрожопые!» Но он сдержался, спросил:
— Мира жаждешь? Зачем же оружие?
— Э-э, чоловику дано два вуха, шоб слухав, и одын рот, шоб мовчав.
— Молодец, — то ли похвалил, то ли съязвил Махно и велел Трояну: — Выдайте ему патроны. Сколько тебе, Васыль?
— А по пять штук за буханку. Бильшэ дастэ — нэ откажусь!
Директор музея древностей, магистр русской истории Яворницкий съел крохотный кусочек сала с луком, запивал чаем и перелистывал томик писем Пушкина. Посетителей здесь давно не было, обслуги тоже. Никто Дмитрию Ивановичу не платил ни копейки, а он каждый день приходил в это белое с колоннами здание при австрийцах, петлюровцах, добровольцах, красных и теперь — при махновцах. Его дело превыше всяких смут, партий, властей. Оно, полагал Яворницкий, вечно. Лихолетье, однако, угнетало, и как-то нужно коротать время и успокаивать душу.
В нижней части Екатеринослава, у Днепра, изредка бухало, шальной снаряд мог прилететь и сюда. От этого становилось зябко, да и не топили давно. Хотя люди вон ходят себе по улицам, даже дети бегают. Недавно повстанцы облили керосином и сожгли обе тюрьмы. Говорят, уголовники ух как радовались. В храме разбили окна, и хотелось забыться в розысках, что ли, давно минувшего. Такой доступной и утешительной стала для Дмитрия Ивановича редкая история Бронзовой бабушки.
Фаворит Екатерины II Потемкин, чтобы польстить благодетельнице, заказал немецким мастерам ее статую. Императрица как раз готовилась отправиться в полуденные края, намереваясь заложить новый город у днепровских порогов. Там и должны были установить ее изваянный лик. Но скульптуру отлили на год позже. К тому времени приспела война с турками, фельдмаршал Потемкин уехал и неожиданно скончался. Статуя осталась в Берлине и была выставлена для продажи с аукциона. Случайно ее увидел и купил Афанасий Николаевич Гончаров, в имении которого однажды побывала Екатерина II. Он хотел водрузить памятник во дворе, но тут и царица померла. Случайность? Снова? Павел I не любил мать, и, дабы не навлечь на себя его гнев, Гончаров не исполнил задуманное. Статуя долго валялась в пренебрежении.