Галина принесла два стакана червонного зверобоя, поставила перед гостями. Молодой Максименко даже затаил дыхание: «О-о, а что она здесь выгибается, в логове патлатых, такая лозиночка в голубом платьице?»
— Будь ласка, дороги гости, — Галина усмехнулась приветливо, и Максименко заулыбался: «Ах ты ж, зорька ясная!»
— Это моя жена, — не без гордости и предостережения сказал Нестор.
— Весьма рады, — Колос отпил глоток, крякнул и предложил: — Будем вместе брать губернию?
Установилось молчание.
— У меня два вопроса, — начал Марченко. — Какие силы в Екатеринославе? Не сломаем себе рога?
— Австрийцы уже ни во что не вмешиваются. Им бы домой удрать поскорее. А у петлюровцев тысячи три штыков и артиллерийские батареи, — отвечал Колос.
— Но там же и добровольческий корпус?
— На днях его поперли кошевые казаки.
— Теперь второй вопрос. Кто, по-вашему, должен командовать?
«Молодец, Алеша», — подумал Махно с благодарностью.
— Это решать губревкому, — честно признал Колос. — А мое личное мнение, и я буду его отстаивать: главнокомандующий — товарищ Махно.
«Вот оно!»— екнуло сердце Нестора, как у полковника, внезапно произведенного в генералы. Пусть тут никто не вручает золотых погон (будь они трижды прокляты!), но это тебе не батько какой-нибудь. Их вон сколько гуляет по селам. Не-ет! Сама советская власть прибыла с поклоном, и никто ее за язык не тянул, не выпрашивал подачек. Думая так, Махно ничем не выдал своего ликования.
— А что же взамен? — подал голос, наконец, и Семен Каретник.
Колос по достоинству оценил и его реплику.
— Мы ничего не требуем, — сказал он с простодушным видом.
— Ой ли! А власть? — тверже настаивал Семен.
— Так она же вас, анархистов, не волнует.
— Это когда ее нет! — уточнил Марченко.
— Не будем, как цыган, делить шкурку неубитого зайца, — примирительно подвел итог Махно. — Возьмем Екатеринослав — оно само покажет. Галя! — позвал он. — Накрывайте на стол. Як то кажуть: булы б у ковбасы крыла — кращойи птыци на свити нэ було б!
Все заулыбались. Напряжение спало. «Ты дывысь, — поразился Марченко. — Батько мову вспомнил. Вот что значит жена — щыра украйинка!»
— Не тому печено, кому речено, а кто кушать будет, — многозначительно изрек Максименко, потирая руки.
— Как, как, ану еще, — попросил Нестор. Гость повторил. — Занятно. Надо-олго запомню, — тоже многозначительно пообещал Махно.
Галя с Евдокией Матвеевной принесли тарелки с борщом, картошку, бутыль самогона, австрийский ром, маринованный перец…
— Там у штаба наши товарищи ждут, — забеспокоился Колос.
— Уже напоили, накормили до отвала! — доложил Федор Щусь. Он нюхом чуял угощенье и поспел как раз к столу.
После нескольких тостов Максименко вспомнил своих замурзанных коногонов, шахтерскую пивную, захотелось домой, и он запел грустно:
Выросшему в селе Федору эта песня была чужда, и он спросил:
— А за что ты воюешь, браток?
— Диктатура пролетариата, видал? — Максименко показал здоровенный кулак. А слова эти он недавно услышал от Колоса. — Вот так весь буржуйский мир зажмем, и будет счастье. Понял?
Щусь некоторое время с иронией глядел на шахтера.
— В нашем Дибривском лесу, — сказал, — летом поймали оленя. Красивый, молодой. Огородили сеткой. Он взял и сдох. Не болел, никто его не пугал кулаком, ничего подобного не было. А он кончился. Знаешь почему, братишка? Нет? То-то же!
Федор с хрустом пожевал огурец, все так же иронично глядя на Максименко, потом продолжал:
— Или вот тебе другой пример. Хорек вонючий повадился в курятник. Мы, конечно, поставили капкан. И что думаешь? Попался! Но… отгрыз собственную лапу и ушел. Опять почему? Отвечаю: даже для вонючки нет ничего дороже свободы! Усвоил, диктатура?
Коногон поерзал и буркнул:
— Казала Настя, як удастся…
Спустя неделю, объединившись, они пошли на Екатеринослав.
К вечеру город наполнился отступающей петлюровской кавалерией. Когда ранним утром следующего дня мы с женой отправились на ближайший рынок, чтобы запастись припасами перед предстоящими событиями, солдаты настойчиво предлагали разойтись, предупреждая, что сейчас будет открыта пальба по железнодорожному мосту, уже занятому махновцами…