— Но как и свое возродить, приумножить, и соседское не обхаять? — продолжал Овсеенко. — Если по методу Петлюры лишь поменять вывески на магазинах — пшик будет и злобный смех.
— Не стану вам мешать, — Галина тактично ушла.
— Ну что, не грех и по чарке? — предложил комфронта. — Давайте за боевое братство. Сегодня без него нам всем — каюк.
— За свободное братство, — задиристо уточнил Щусь. Выпили, закусывали. Налили еще по одной.
— Мне хватит, — заметил Нестор.
— Что так? — удивился Овсеенко. — Первоклассная же настоечка!
— Я не любитель этого, — соврал Махно.
Услышав его слова, Правда поперхнулся, но тут же прикрыл рот рукой: сидевший рядом с ним Марченко предупреждающе толкнул под бок локтем.
— Чувство меры — первый признак культуры, — одобрил комфронта. — Согласны со мной, батько Правда?
Тот похрустел огурцом, торопливо проглотил и, польщенный вниманием, ляпнул:
— По-нашому, так нэ пье тикы той, хто больный або падлюка!
Озеров, Каретник, Аршинов поморщились: ну Правда, ну остолоп!
— Вот за ваше здоровье и пригубим, — усмехнулся Овсеенко. Вся эта игра забавляла его. О главном никто и не заикался.
Торопливо зашел носатый адъютант, наклонился к Махно, подал лоскуток и удалился.
— Добрая весть! — сообщил Нестор Иванович. — Мы забрали назад Мариуполь!
Выпили и за это.
— В такое лихое время может показаться странным, — заговорил Чернокнижный. Учитель, он любил и умел выступать. Даже Батьку когда-то на митинге в маленьком сельце поставил в тупик, — но наш исполком думает о будущем. В Гуляй-Поле шумят три школы, образцово поставленные, есть детсады, коммуны для сирот. О них заботятся жена Нестора Ивановича — Галина и Маруся Никифорова. Ей суд запретил брать в руки оружие — вот и учится милосердию. Открыла десять госпиталей…
— Сколько? — не поверил комфронта.
— Десять. В них более тысячи раненых. Но… — Чернокнижный умолк.
— Вас что-то смущает? — спросил Владимир Александрович.
— Да ни одного ж врача нет! — вставил слово Щусь.
— Нет, нет, — подтвердил и политком Петров. Бывший председатель Совета в городе Бахмуте, он теперь как-то сник. «Опасается получить пулю в спину, или они перетянули его на свою сторону? Почему об арестах комиссаров молчит?»— терялся в догадках Овсеенко. Он достал блокнот, стал записывать. Каретник поднялся.
— Спасибо хозяюшке. Но пора и честь знать, — и пошел на улицу. За ним потянулись остальные. Чувствовалось, что хотя Семен и не занимает в штабе главного положения, с ним все считаются. Гость остался один на один с Махно. Галина принесла узвар.
— Что нас беспокоит? — доверительно продолжал комфронта. — В Венгрии победила революция. Слышали, конечно? И Ленин просит, требует бросить туда войска. Будем прорываться в Европу, а там, смотришь, и весь мир запалим. Согласны?
Нестор Иванович охотно кивнул.
— С другой стороны у нас Деникин. Без единого, железного фронта не устоим. А вы, говорят, с Григорьевым шуры-муры затеваете.
Не выдержав паузы, почти перебивая командующего, Махно заверил:
— Я полностью согласен с вашими указаниями! Да, мы послали своего человека к Григорьеву («Делегацию», — хотел уточнить комфронта, ему донесли подробности), но не для сговора, нет. Выведать, что он замышляет, чем дышит. Разве это плохо?
Поспешность, с которой говорил Батько, насторожила Владимира Александровича. Он привык к основательности главкома Вацетиса, Дыбенко. Шустро соглашаются лишь неверные. Но страстность Махно, порывистость как будто убеждали в искренности.
— Нет, не плохо, — протрубил Овсеенко. — А вот что комиссаров арестовали — никуда не годится!
Он говорил ровно, без угроз, но Батько сразу, весь подался назад. Давно ждал этих слов. Молчал. Лебезить не хотелось, а возражать не стоило.
— Что же вы? — тихо спросил комфронта. — Если не можете их выпустить, то и меня посадите. Иначе я от вас не уеду.
Нестор Иванович был готов к любому обороту дела, даже самому пакостному, но чтобы так, почти просительно мог выразиться «Штык» — невероятно! Какой умный, порядочный. Махно тряхнул головой. Деликатность, от которой он давно отвык в мужских отношениях, сразила его.
— И наших же арестовали, — отвечал он тоже тихо. — В Екатеринославе, Харькове…
— Не будем торговаться, — строго перебил комфронта. — Всех надо выпустить, и точка. Не тот момент!
Он что-то записал в блокнот, попил узвару.
— Вы, говорят, тут республику задумали, Махновию?
— Если она объявлена в Крыму, чем мы хуже?