— … это ведь тоже посвящение, как ритуал первых месячных для девочки или первой битвы для воина… потому что роды являются испытанием в первую очередь для души, заставляя ее проявлять всю силу своей любви, неустрашимость и мужество… И в то же время роды очищают тебя и рождают твой дух как бы заново… ты ведь возрождаешься вместе с ребенком… Знай, что твоя сила не может проявиться в полную мощь, пока ты не прошла этого священного испытания, дающего жизнь новому человеческому существу.
Ауриана всегда думала о родах как о самопожертвовании женщины во имя своего ребенка, ей и в голову не приходило, что это испытание может быть частью самопознания самой женщины, частью пути самой матери, обретающей собственную человеческую сущность.
Когда начало уже светать, и над восточными холмами появилось призрачное зарево, Рамис сосредоточила наконец все свое внимание на ребенке.
— С этим младенцем будет очень трудно, — услышала Ауриана шепот Рамис, обращенный к Хельгруне. — Ребенок боится появляться на свет… потому что малыш чувствует — через свою мать — что мир полон ужасов и трагедий.
Держа ладони на животе Аурианы, Рамис начала горячо увещевать ребенка, произнося заклинания, отгоняющие страхи вступающего в этот мир. Затем Рамис приказала Хельгруне, которая обладала недюженной физической силой, поднять Ауриану и поставить ее на корточки. Боль была до того невыносимой, что у Аурианы, казалось, помутился рассудок. Она забыла себя от нестерпимой муки — теперь она представлялась себе каким-то несчастным, медленно и безжалостно разрываемым на части животным. Она закричала, умоляя Рамис вернуть ее на родную землю, чтобы ее народ похоронил ее среди могил предков.
«Я не могу умереть именно сейчас!» — сопротивлялся ее слабеющий разум. Ауриане казалось, что она никогда не разрешится от бремени, что природа воздвигла слишком высокую преграду, которую не дано было преодолеть смертному существу. Но если она хотела жить, ей надо было преодолеть эту преграду. Природа безответна, к ней бесполезно взывать…
В это время поднялся утренний ветерок, и растущая над крышей хижины ольха начала царапать голыми ветками по деревянной кровле. У Аурианы было такое чувство, будто все ее внутренности устремились вниз, хлынув через открытое отверстие, затем внезапно боль родовых схваток ослабла, судорога отпустила ее, и мощная океанская волна хлынула наружу из ее чрева.
И тут же Ауриана ощутила полную опустошенность, впав в какое-то бесчувственное безразличное состояние. Все вокруг казалось ей таким маленьким, спокойным, неподвижным. Женщины снова уложили ее на солому. Ауриана больше не ощущала своего тела, оно казалось ей призрачным, невесомым, способным взмыть в воздух, словно горстка пепла, и распылиться на ветру. Она витала между небом и землей, словно бесплодный дух, над своим измученным разбитым телом, оставленным где-то далеко внизу.
Внезапно она услышала бодрое пение свирели, мелодия звучала жизнерадостно и была необычайно светлой и веселой. Ауриана с трудом приподнялась и увидела Хельгруну, наигрывающую на ольховой свирели, и Рамис, качающую на руках невероятно крошечное багровое существо, от которого в холодном воздухе дымился парок. Как бы издалека Ауриана услышала тоненькие задыхающиеся крики новорожденного — это была жалоба нежного беспомощного создания, грубо брошенного в жестокий мир, где оно должно было мерзнуть от пронизывающего холода, испытывать голод и всю жизнь страдать от страха перед ведомыми и неведомыми опасностями.
«Некоторым людям хватает жизненной силы, другим — нет, — думала Ауриана. — Рамис, дай этому ребенку большую жизненную силу, чем та, которой обладаю я».
Рамис убедилась еще раз в том, что она и без того знала, — младенец был девочкой. Затем пророчица обрезала пуповину бронзовым ножом и положила крошечное создание на грудь матери. Головка ребенка была покрыта черным пушком, такого цвета волос Ауриана никогда не видела у новорожденных — это был явный знак того, что в девочке текла чужая кровь. Ауриана взглянула в блестящие круглые глазки ребенка, рассеянный взгляд которых был уставлен куда-то в пространство, и слезы восторга и изумления набежали на глаза матери. Она была очарована той загадкой, которую увидела в глазах новорожденной: в этих глазах-бусинках жили тайны и легенды иного мира.