Единственный праздничный наряд Аурианы состоял из широкого полотняного платья светло-песочного цвета, вышитого по подолу ярко-зеленым цветочным узором, и серебряного пояса, пластины которого украшала чеканка, изображавшая воронов с красными глазами из ярких гранатов. Все это были подарки Рамис. Надев наряд, Ауриана распустила волосы, которые она не стригла с тех пор, как поклялась отомстить Одберту. Тяжелая шелковистая волна рассыпалась по ее спине до самого пояса. Хельгруна расчесала волосы Аурианы, пока та, распахнув на груди платье, кормила младенца. Глядя в это мгновение на сосущую молоко Авенахар, Ауриана ощутила почти физическую боль от мысли, что сейчас, может быть, ей придется разлучиться с дочерью. Ее потребность быть рядом с крошечным существом казалась Ауриане загадочной, мистической, ошеломляющей в своей непреодолимой силе. Прежде Ауриана и представить себе не могла, что способна испытывать такую зависимость от кого бы то ни было.
«Все мое тело будет болеть, а сердце щемить без нее. Я превращусь в дом без огня. Мои руки будут обнимать отныне лишь пустоту», — думала она.
Хельгруна заметила слезы, катящиеся по щекам Аурианы, несмотря на все ее усилия сдержать себя. Жрица недовольно поморщилась, и ее лицо заметно омрачилось. По мнению Хельгруны, беспредельная любовь Аурианы к ребенку была недопустимой слабостью. Подчинить все свое существо чувству любви, полагала Хельгруна, это все равно, что жить в грязной замусоренной комнате — потому что любовь рвет душу и саму жизнь в клочья, обращая гармонию жизни в хаос.
Ауриана натянула под платье брюки из телячьей кожи, предназначенные для верховой езды. Ее единственным украшением был браслет воина на правой руке. И так как для посвященного воина было недостойно появляться перед послами безоружным, она взяла ритуальное деревянное копье из святилища. Наконец, она решительно засунула за пояс кремневый нож, которым собиралась лишить себя жизни в случае, если она действительно окажется в ловушке и ее повезут на судилище к Гейзару. Она не могла погибнуть недостойной смертью, опозорив Авенахар и принудив девочку мстить убийцам матери, когда та вырастет.
Ауриана в сопровождении Хельгруны спустилась на берег к лодке. Хельгруна взялась за весла; Ауриана стояла во весь рост в торжественной и гордой позе всю дорогу, пока маленькое суденышко скользило по глади черных вод. На одной руке она держала Авенахар, в другой — деревянное копье.
Внимание Аурианы внезапно привлекло что-то призрачно белое, двигающееся по поверхности вод. Это была стая снежно-белых лебедей, плавно скользящих, словно сияющие облака, по черным водам озера. Вожак расправил свои огромные крылья, как бы приветствуя Ауриану, и снова сложил их.
«Почему я не видела их раньше? Может быть, это — сами девы рассвета, которые бродят по чаще леса в образе лебедей».
Внезапно Ауриане в голову пришла тревожная мысль о том, что вожак не был лебедем, это была сама Рамис, наблюдающая за Аурианой.
Когда Ауриана подплыла ближе к берегу, она узнала нескольких воинов, которые по ее сведениям входили в дружину Зигвульфа. Она увидела также двух дружинников из своей собственной свиты и нескольких сторонников Гейзара. Здесь же была одна из женщин Ромильды. Итак, перед ней стояло большое посольство, в которое входили представители всего племени. Ауриана невольно крепче прижала ребенка к груди и прикрыла черные пушистые волосики на головке Авенахар своей ладонью от пытливых взглядов соплеменников. «Проклятое отродье чужеземца!» — эти слова, казалось, мысленно произносил сейчас каждый воин, ожидающий Ауриану на берегу.
Затем Ауриана заметила, что в гриву и хвост Беринхарда были вплетены белые маргаритки с окрестных лугов, а в его челку — веточки вербены. Ее коню, таким образом, были оказаны почести, словно он был священным животным.
Когда лодка коснулась берега, Ауриана ступила на песок и направилась к всадникам осторожной поступью. Ей нельзя было показать соплеменникам ни тени смущения — не говоря уже стыда — от того, что у нее родился ребенок. Настороженная Хельгруна не отставала от Аурианы ни на шаг.
Первым голос подал Коньярик.
— Долгой тебе жизни и здоровья на многие лета, дочь Ателинды и Бальдемара! — весело воскликнул он. Похоже, именно Коньярик, который являлся теперь вторым человеком в дружине Зигвульфа, был выбран для переговоров с Аурианой. Его темно-золотые волосы отливали на солнце янтарным блеском. А бледно-голубые выцветшие глаза, казалось, смотрели не на Ауриану, а куда-то в пространство.