Только в этот момент Ауриана осознала наконец все, что произошло. Смерть дышала уже ей в затылок, держа уже ее в своих ладонях, а затем, посрамленная, отступила. И только теперь задним числом Ауриана испытала страх — как будто ярость и ликование битвы долго не отпускали ее, и вот наконец это наваждение прошло, и она спустилась с небес на землю, слабая, дрожащая, смертная женщина.
Ауриана стояла неподвижно, устремив взгляд на Гундобада, поскольку не осмеливалась встретиться глазами с Ателиндой. Она все еще сомневалась в тех чувствах, которые вызывает у матери. Может быть, Ателинда испытывает к ней ненависть и отвращение? Ателинда же в это время наслаждалась унижением Гундобада, она долго молчала, а затем прошептала наконец:
— Встань, сообщник нидинга! И никогда больше не приближайся к моей усадьбе, только в этом случае я не буду настаивать на твоей смерти!
Два воина помогли Гундобаду добраться до хижины Труснельды, которая занялась его ранами.
К Ауриане, которая все еще не смела взглянуть на мать, подошел Витгерн.
— Ауриана, — спросил он осторожно, — что ты имела в виду, когда говорила об убийце твоего отца?
У Аурианы перехватило дыхание при виде Витгерна: он так исхудал, что, казалось, его может свалить с ног порыв ветра.
— Я узнала от… от одного раба-римлянина о том, что хорошо известно в стане наших врагов и ни у кого из них не вызывает сомнения, — и Ауриана коротко с бесстрастным видом передала всем присутствующим рассказ Деция. Ей казалось, что тихие приглушенные рыдания Ателинды сведут ее с ума, и старалась не прислушиваться к ним.
Улыбка озарила лицо Витгерна.
— Это просто чудо! Значит, мы можем свершить месть! Мы спасены! — шептал он.
Из толпы воинов раздались негромкие радостные возгласы. Старым соратникам Бальдемара требовалось время, чтобы прийти в себя, осознав до конца, что они избавлены от позорной участи. Ауриана не могла разделить царившее среди воинов оживление. Она с головой ушла в свои переживания, поглощенная невеселыми думами.
— Ауриана, в таком случае ты должна… — начал было Витгерн, но тут же осекся. Он хотел сказать «вернуться к нам», но неожиданно вспомнил про проклятие Ателинды.
— Уходите все, — раздался резкий голос Ателинды. — Оставьте меня в покое!
Ауриана бросила на Витгерна понимающий сочувственный взгляд и дружески обняла его. Все начали расходиться, подчиняясь воле Ателинды; группами по два-три человека воины покидали двор, направляясь в деревню.
Когда все разошлись, Ауриана повернулась к яблоням, у которых пасся Беринхард, собираясь вернуться в свой лагерь в лесу.
— А ты останься, дочка.
Ауриана замерла на месте. Теперь они были один на один посреди пустого двора, на котором только ветер вздымал пыль. Ауриана невольно вспомнила тот поздний сумрачный вечер, когда она, прискакав на этот пустынный двор, встретила здесь коня Бальдемара без седока. Затянувшееся молчание начало тяготить Ауриану, и она прервала его первой.
— Ты вряд ли хочешь видеть меня здесь, мама. Я лучше пойду.
— Я никогда не говорю того, чего не думаю, — отозвалась Ателинда.
Ауриана пыталась сдержать себя, чтобы не наговорить лишних ненужных слов, но слова сами рвались из ее груди:
— Я представить себе не могу, как у тебя повернулся язык проклясть собственную плоть и кровь!
От изумления Ателинда, казалось, онемела.
— Ауриана, — произнесла она наконец голосом твердым и одновременно мягким, тронувшим душу девушки, — я полагаю, что ты все поняла. Ты ведь должна была понять, что я прокляла тебя, спасая твою жизнь. Гейзар непременно убил бы тебя после твоих дерзких нападок на него, после того как ты разоблачила его перед всем народом. Я мать. А любая мать скорее проклянет свое дитя, чем позволит погибнуть ему, пусть даже и геройски. Должно быть, твой ум помутился от горя — раньше ты бы с легкостью разобралась во всем произошедшем, поняв мотивы моих поступков.
— Неужели ты никогда не считала меня убийцей отца? — проговорила Ауриана сдавленным неестественным голосом, как будто ее горло было открытой раной, а слова — разъедающей ее солью.
— Никогда! Никогда я не думала так.
— Почему же ты прятала от меня свои глаза в день погребения?
— Я вообще не глядела в тот день ни на кого. Горе ослепило меня, я ничего не видела перед собой.
— И все же жестокие слова Херты оказались правдой!