«Он не может ни в чем заподозрить меня, во всяком случае, у него нет для этого никаких оснований. К тому же мое восшествие на трон явится для него самого улыбкой судьбы, потому что он отлично знает, что я намерен и дальше способствовать его продвижению по службе и осыпать его всяческими благодеяниями. Должно быть, он искренне скорбит по поводу кончины моего брата. Тем хуже для него! Я всегда считал, что он обладает лучшим вкусом, — думал Домициан, украдкой наблюдая за Марком Юлианом. — Никогда в жизни я не нуждался в нем больше, чем сейчас! Марк Аррий Юлиан, именно ты должен будешь составить мне первую речь, с которой я в качестве Императора обращусь к Сенату, когда он будет утверждать меня в этом новом статусе. Твой дар располагать к себе людей и вызывать у них любовь более удивителен, чем дар моего брата, потому что он приобрел популярность в народе уже в зрелые годы, да притом не сам по себе, а с помощью высшей власти. Твой же успех коренится исключительно в тебе самом, поэтому все твои способности должны быть поставлены мне на службу».
Внезапно правая рука Тита начала приподниматься. Домициан застыл от ужаса. «Сейчас он укажет на меня и обвинит в своей смерти!» — мелькнуло в голове у него. Но эта рука только хватала пустоту, судорожно сжимаясь и разжимаясь, как будто умирающий пытался вновь ухватить слабеющими пальцами ту огромную власть, которая недавно принадлежала ему.
Домициан много лет ждал возможности занять наконец подобающее ему место. Тит все время держал его в вынужденном безделье, не подпуская к власти, в то время как сам при отце начал занимать самые высокие посты в государстве, а затем занял и императорский трон. Домициан был уверен, что в момент кончины Императора Веспасиана Тит подделал завещание отца, чтобы самому стать следующим Императором, не допустив к власти Домициана. Ведь Тит всегда хвастался тем, что умеет подделывать почерки.
Рука Тита безвольно упала на покрывало, как будто дух мгновенно расстался с его телом, оставив после себя безжизненную оболочку. Клеомен, придворный врач, прошел мимо Домициана с серебряным подносом в руках, на котором лежали губки, смоченные в целебном отваре, чтобы проверить пульс и дыхание Тита.
— Он отошел, — произнес Клеомен, эти слова прозвучали для присутствующих, словно скорбный звон погребального колокола. Из внутренних покоев дома послышался женский плач.
Домициан закрыл глаза брату. Все присутствующие услышали цокот копыт быстро удаляющегося по проезжей дороге всадника — это гонец спешил в Рим, чтобы передать Сенату скорбную новость. Слуги начали украшать виллу кипарисами, деревьями смерти.
Только сейчас Домициан позволил себе наконец в полной мере ощутить то, что произошло, его била мелкая дрожь возбуждения, переходящего в восторг, дух захватывало при мысли о том, что лежало теперь у его ног: великий Рим — от его канализационных систем и перенаселенных доходных домов до позолоченных базилик, аристократических особняков и священного Храма Весты. Теперь ему будет принадлежать высокомерный Сенат, всегда презиравший его и глядевший на него свысока, а также надменный императорский двор с его наглыми слугами, которые позволяли себе разыгрывать с ним, Домицианом, жестокие шуточки. Он вспомнил также цветущие города многочисленных римских провинций, рассыпанные по всей земле, словно драгоценные камни. Жители этих городов будут отныне заниматься своими делами, рождаться и умирать под сенью его золотых статуй. Средиземное море отныне принадлежит ему целиком и полностью, словно личное озеро в каком-нибудь поместье. Легионы, дислоцированные в землях, которых он сам никогда в жизни не видел, будут отныне послушны любому его приказу. Варвары по ту сторону имперской границы будут молить своих богов о том, чтобы он, Домициан, проявил к ним снисходительность и терпимость. Судьбы народов от Британии до Азии и Африки могут быть изменены одним росчерком его пера.
Но почему-то — Домициан сам не мог понять, почему — особый восторг вызывала у него мысль о том, что ему теперь принадлежит Колизей, эта семейная святыня и реликвия, строительство которой начал еще его отец, брат освятил ее первой кровью, а он сам мечтал окончить ее возведение, пристроив последний ярус амфитеатра. Возможно, это монументальное сооружение вызывало у него такие чувства, потому что представляло собой подвластный ему мир в миниатюре. Это был микрокосмос, где для каждого сословия общества существовали свои строго определенные места — от сенаторов до вольноотпущенников и рабов, а также послов подвластных Риму народов. Все эти люди будут с уважением и благоговением взирать снизу вверх на него, Домициана, в то время как внизу на песке арены будут разворачиваться настоящие бои не на жизнь, а на смерть, и по мановению его императорской руки будут сходиться в поединке люди и экзотические звери, вывезенные из далеких покоренных Римом стран, лежащих у его ног, как и вся полуголодная римская чернь, заискивающая перед ним и умоляющая его о великодушии. Домициан знал, что нигде не ощущается так остро дыхание его власти, как в императорской ложе Колизея.