Домициан снова бросил украдкой взгляд на Марка Юлиана, выражение лица которого было строгим и непроницаемым, и подумал: «Такое впечатление, как будто он читает мои тайные мысли и явно не одобряет их».
Первый секретарь Тита снял с руки мертвого кольцо с печаткой, символ императорской власти. Домициан не задумываясь над тем, что делает, сразу же взял его и быстро надел на свой палец с такой суетливой торопливостью, как будто боялся, что кто-нибудь другой завладеет им, и сразу же поймал на себе удивленный взгляд Марка Юлиана; сердце его дрогнуло.
«Какой я идиот! Я погиб; один суетливый жест перечеркнул все мои надежды! Мне следовало бы немного подождать и надеть это проклятое кольцо только тогда, когда останусь один, потому что Марк Юлиан является единственным человеком, который доподлинно знает, что это кольцо по своему размеру не подходит мне.
Я обмолвился как-то об этом еще несколько лет назад, неосторожно пошутив при этом, что мои руки крупнее рук Тита, и чтобы надеть на мой палец кольцо Императора, необходимо увеличить его в размере. Такую шуточку мог забыть кто угодно, но Марк Юлиан не забывает ничего. И этот его изумленный взгляд свидетельствует о том, что он прекрасно все понял. Наверняка он сделал уже выводы из всего увиденного и пришел к заключению, что я заранее носил это кольцо к ювелиру для того, чтобы тот увеличил его в размере, а значит, он поймет, что я еще вчера — когда все врачи в один голос твердили о скором выздоровлении Тита — наверняка знал о том, что Император непременно сегодня умрет».
Руки Домициана заметно дрожали, он чувствовал на себе проницательный взгляд Юлиана, от которого ничего не укрывалось, и старался не показать своего замешательства. С нарастающим беспокойством он вглядывался в угрюмые лица старших офицеров преторианской гвардии, которые любили Тита так, как не любили ни одного Императора до него. Эти люди не задумываясь поджарят его на вертеле, если узнают, что он явился причиной гибели их друга и благодетеля. Кроме них Домициан видел перед собой лица наиболее влиятельных Сенаторов — Сатурнина, Сенецио, Галла и самого Марка Юлиана, который непременно произнесет перед Сенатом несколько великолепных речей, насыщенных литературными ассоциациями и реминисценциями, а также украшенных другими премудрыми приемами риторики, а целью всех этих речей будет обвинение его, Домициана, в самом гнусном из преступлений, убийстве близкого родственника, за которым последует требование какой-нибудь варварской по своей жестокости кары.
«Что же делать? — лихорадочно думал Домициан. — Марк Юлиан должен умереть вместе со всеми слугами, которые так или иначе помогали мне в этом деле».
Однако тут же душная волна стыда захлестнула его, прогнав преступные мысли: «Я и часа еще не нахожусь у власти, а уже задумал погубить одного из Сенаторов. Мой отец за все годы своего правления казнил лишь одного человека. Неужели я не смогу быть по крайней мере таким же хорошим правителем, как он? Может быть, Марк Юлиан проявит мудрость и забудет все, что видел».
Именно в этот момент Домициан с пронзительной ясностью понял причину жестокости людей, стоящих у власти: она коренилась в страхе. Когда те, которые находились вокруг смертного одра, увидели, что кольцо Императора заняло свое новое место, они начали произносить здравицу негромкими торжественными голосами вразнобой:
— Аве, Цезарь, Император…
До Домициана не сразу дошло, что люди обращаются к нему — не к его брату, не к его отцу, а к нему, Домициану! Но почему он не испытывал в этот момент того упоения, которое ожидал испытать при звуках подобного приветствия, обращенного к нему? Он чувствовал себя бездарным актером, вынужденным играть одну из самых выдающихся ролей, к которой сам так долго стремился, перед зрителями, готовыми освистать его при первой же фальшивой ноте.
Когда императорский двор вернулся в Рим, по городу уже вовсю ходили слухи о том, что Домициан убил своего брата. На городских стенах повсюду появились стишки, живописующие преступление Домициана, их царапали прямо на штукатурке или писали углем — и как всегда, отсутствие прямых доказательств злодеяния не мешало, а помогало сделать рассказ еще более занимательным. Распространению сплетен и слухов способствовало также то обстоятельство, что жители города очень любили Тита и терпеть не могли Домициана за его скрытый и коварный нрав.