Следующее блюдо долго не подавали, поскольку Домициан принялся многословно объяснять состав и предназначение соусов, стоявших на столе в серебряных чашах, демонстрируя свои обширные познания в области кулинарии. Это было совершенно ни к чему, поскольку его могли слышать только те пирующие, которые находились с ним за одним столом — а им уже давно наскучили разглагольствования Императора, и они хотели есть. А одетые в белые одежды слуги все еще медлили у своих тележек, заставленных блюдами, стоя у ярко-красных занавесей входа в пиршественную залу, они ждали сигнала Императора. Марк Юлиан тем временем наблюдал за картинными жестами Домициана, производимыми с почти комической величественностью, как будто каждое мановение его руки создавало новое королевство на земле или раздавало хлеб голодающим, — он подумал: «Как быстро он вошел во вкус всех внешних атрибутов верховной власти. Ему не надо было, по-видимому, привыкать к этому. Это произошло, должно быть, от того, что он всегда держался в стороне от людей, равных себе по возрасту и рангу, как бы дистанцируясь от них. С юных лет он имел склонность обходиться со своими друзьями как с хорошими или плохими слугами. Даже его отцу, его брату и Нерону требовалось значительное время, чтобы привыкнуть к Императорскому пурпуру, но только не ему».
— Но самый нежный соус, — продолжал говорить Домициан, — вот этот.
И он наклонился над своим ложем и, ко всеобщему изумлению, взял тонкую прозрачную руку Юлии, затем тяжеловесно навис над девушкой и на глазах нескольких сотен пирующих страстно поцеловал ее. Его толстая рука с короткими жирными пальцами гладила по спине Юлию самым бесстыдным образом. Гости отводили взгляды, как бы в знак вежливости, но на самом деле они были просто шокированы, и многие онемели в замешательстве. Юлия начала извиваться и слегка отталкивать его инстинктивным движением пойманного в ловушку животного, но она не смела прервать поцелуй и оттолкнуть его изо всех сил. Марк Юлиан понял, что этим действием Домициан хотел оскорбить память своего брата, заявив во всеуслышанье о своей собственной безраздельной власти. Он как бы говорил народу: «Я сделаю с дочерью брата все, что мне заблагорассудится. Мне плевать на ваши сплетни и слухи обо мне. Считайте, если вам так хочется, что это я убил Тита, говорите об этом вслух — мне все равно! Я тем временем буду открыто развлекаться с его дочерью».
«Я должен остановить его, — думал Марк Юлиан. — Иначе Юлия задохнется или у нее будет разрыв сердца».
Марк Юлиан сделал знак слугам, чтобы те приблизились со своими серебряными тележками и начали подавать очередное блюдо. Этим он надеялся отвлечь внимание Домициана от его жертвы, расчеты Марка оправдались. Когда перед Императором было поставлено большое тяжелое золотое блюдо с огромной зажаренной рыбой, фаршированной фазаньими мозгами и залитой соусом из душистого меда, Домициан сердито глянул на него, а затем тяжело оторвался от Юлии и уселся на свое место, оставив на руках девушки следы от своих толстых сильных пальцев. Лицо Юлии заливала мертвенная бледность. Она поняла, что Марк Юлиан попытался помочь ей, и бросила на него взгляд, полный благодарности и одновременно отчаянья.