По лицу Домициана было видно, что он серьезно задет за живое.
Марк понимал, что рано или поздно его власти над Императором придет конец: первобытная жестокость и грубость все больше овладевали душой Домициана и скоро уже никакими призывами невозможно будет пробудить в нем совесть.
— Мой отец заслужил всей своей жизнью право на то, чтобы люди знали его сочинения, — продолжал Марк Юлиан спокойным бесстрастным голосом. — Приказ, запрещавший его труды, равносилен уничтожению памяти о нем. Ты должен разрешить мне продолжить дело всей его жизни.
Юлия замерла, словно насмерть перепуганная птичка.
— Я сказал: нет, — произнес Домициан, лоб которого блестел от пота, хотя в пиршественной зале было довольно прохладно.
У Марка Юлиана было такое ощущение, будто он бьется в глухую стену.
Внезапно его осенила разгадка этой странной неуступчивости Домициана. Причем эта разгадка казалась до того очевидной, что Марк Юлиан изумился ее простоте и своей несообразительности. Он сделал довольно продолжительную паузу для того, чтобы в зале возобновились разговоры и их никто не подслушал.
— Хорошо, давай пойдем на компромисс, — предложил он Императору, понизив голос. — Я прекращу публикации трудов отца до тех пор, пока ты не одержишь победу над хаттами.
Домициан еле заметно вздрогнул и удивленно взглянул на Марка. О начале военной кампании еще никто официально не объявлял. К тому же Домициан терпеть не мог такого вмешательства в его тайные мысли и намерения. Его взгляд стал непроницаемым, он не желал больше открывать свою душу перед этим слишком проницательным человеком, догадливость и сообразительность которого временами казались ему просто несносными. Марк Юлиан понял одно — он правильно ухватил суть дела: запрещение подобного рода литературы могло последовать только в одном случае — если Домициан планировал начать военную кампанию против тех варварских племен, о которых писал его отец, самым же вероятным противником в предстоящей войне могли быть только воинственные хатты. Книги отца могли умалить значение великой войны, развязываемой Домицианом, потому что содержали неприкрашенную правду о том, что варвары бедны и маломощны в военном отношении, что у них лишь каждый десятый имеет на вооружении меч, что у них на удивление плоха организация и дисциплина в войске, что они сражаются не за добычу, не за военные трофеи, а прежде всего за землю, поскольку их методы ведения земледелия очень несовершенны и через десять лет их возделанные поля становятся непригодными для дальнейшего использования. Вот и вся крамола, содержавшаяся в книгах отца, именно из-за нее они были запрещены.
— Скажи мне имя того человека, который сообщил тебе о моих планах.
— Мне никто не сообщал ни о каких планах, мой господин.
— Ну хорошо, я верю тебе, мой премудрый колдун, — отозвался Домициан, делая вид, что ему наскучил этот разговор. — Я уступаю тебе. Пусть будет так, как ты сказал.
Холодная улыбка тронула уста Домициана. От этой улыбки по спине Марка Юлиана пробежал холодок и он почувствовал сильную тревогу. Нет, Домициан вовсе не уступил; по мнению Марка, он вообще был неспособен на уступки.
Домициан тут же вернулся к своей рыбе, как будто и не было никакого разговора. Евнух Карин поспешил к своему господину, чтобы наполнить его чашу вином. При резком движении юноши туника на его спине чуть соскользнула вниз и Марк Юлиан заметил багровые рубцы на его коже — следы от хлыста; они выглядели совсем свежими и, вероятно, все еще причиняли Карину сильную боль. На Марка нахлынули воспоминания: он сразу же вспомнил об Эндимионе, запахе мочи, злобной ухмылке Гранна, всей окружавшей его в ту пору вони, сулившей существование, полное душевной и физической боли, и преждевременную гибель. «За пределами этого мира утонченных удовольствий, — думал Марк Юлиан, — кроется совсем другой мир, изобилующий такими страданиями и муками, которые недоступны пониманию свободного человека. Почему общество до сих пор не услышало голоса философов-стоиков? Они ведь не молчат, а говорят достаточно громко и внятно, но люди затыкают уши, не желая слушать их. Рабство не может считаться естественным состоянием точно также, как смерть от ножа убийцы не может считаться естественной смертью».