— Прекрасная идея! — радостно подхватил Домициан самым дружеским тоном. — Хотя я и предлагал оставить тебя здесь для того, чтобы ты присматривал за всеми государственными чиновниками — поскольку отлично знаю, что в мое отсутствие они начнут распродавать государственные должности и выкачивать деньги из просителей — но я найду для этих целей другого верного сторожевого пса. По пути своего следования я намереваюсь заниматься правосудием, устраивая суды и разбирательства, для участия в которых ты мне очень понадобишься. Кроме того, у тебя обширные знания об этих дикарях. Да, это во всех отношениях прекрасная идея! Ты развеешься, стряхнешь с себя скуку. Хотя продолжительная война тоже начинает надоедать — поэтому я рассчитываю быстро управиться с врагом. Надеюсь истребить это племя за шесть месяцев, но каждая военная кампания чревата непредвиденными осложнениями.
Марку Юлиану стало душно в огромной зале, словно ядовитые пары гниющих болот наполнили все помещение — так резануло его слух слово «истребить». Ко всему этому добавились также багровые следы от хлыста на спине Карина, мрачная тайна смерти Тита, попытка Домициана расправиться с его школой и весть о том, что Вейенто, этот мастер узаконенных убийств, входит в круг ближайших друзей Императора. Теперь Марку Юлиану казалось, что Сатурнин был прав: он действительно вступил в сражение, в котором невозможно одержать победу, однако теперь уже было поздно уклоняться от битвы. Марк Юлиан усилием воли подавил отчаянные мысли, он не хотел верить в то, что совершенно бессилен против безумий надвигающихся несчастных времен.
ГЕРМАНИЯ
Глава 18
Весть о смерти Императора Тита передавалась от одной римской крепости на Рейне до другой с помощью сигналов — разожженных костров. И только намного позже в крепости явились императорские посланцы с сообщениями о восшествии на трон Домициана. Все это дурно пахло и неизбежно порождало подозрения о том, что дело не обошлось без подлого убийства. Однако большинство солдат в прирейнских крепостях — от Аргентората до Ветеры — хотя и с явным недовольством, но все же признали Домициана Императором. В одной только крепости Могонтиак солдаты Первого и Четырнадцатого легионов пошли на открытый бунт, отказавшись приветствовать вступившего на трон нового Императора.
Вместе с официальным сообщением о том, что Домициан провозглашен Императором, в крепости пришли приказы обеспечить каждому легату по сто жертв для поединков в Колизее, где должны были в течение целого месяца проходить кровавые представления в честь Домициана. Луций Антоний, ставший после Марка Аррия Юлиана-старшего Военным Правителем в крепости Могонтиак, медлил с отправкой заключенных так долго, как только мог. Он опасался, что хатты предпримут попытку освободить пленников в дороге, потому что большая часть захваченных варваров состояла именно из хаттов, среди которых был Тойдобальд, брат Бальдемара.
Правитель сидел на своем обычном месте в принципии, административном центре римского военного лагеря; перед ним находилось помещение, за каменной стеной которого хранились священные штандарты двух легионов, расквартированных в этом лагере. Он слушал доклад первого центуриона, Руфина, крепкого, исполнительного человека, который своими огромными, в поллица, скорбными карими глазами и безоговорочной преданностью напоминал Антонию печального верного пса. Руфин чувствовал себя не в своей тарелке перед легатом, он предпочитал общество своих неотесанных, воспитанных в деревнях солдат.
— В течение этого часа, мой господин, в настроениях людей не произошло никаких перемен, — докладывал Руфин. — Нам остается надеяться только на то, что они смирятся с неизбежным, когда увидят статую нового Императора на площадках крепости.
Голоса отдавались гулким эхом в высоких каменных сводах. Тусклый свет скупо проникал в помещение сквозь верхние ряды окон. С главной площади лагеря доносились непристойные крики мятежных солдат, требующих наказать Домициана за преступление.
— Как! Статуи все еще не на положенных местах?
— Тут такая загвоздка, мой господин, головы очень трудно смонтировать.
Несколько артелей, охраняемых сотнями оставшихся верными легионеров, предприняли попытку установить три статуи Домициана: одну в поселке за воротами крепости, другую в самом военном лагере, а третью у камня, обозначающего первую милю дороги, ведущей в южном направлении.
— Что за проклятье, клянусь Гадесом! — Луций Антоний был удивлен собственной яростью. «Все это последствия пребывания в варварской стране, — думал он. — Она провоцирует приступы гнева и несдержанности даже у самых разумных людей».