— Деций, я просто не знаю никого другого, к кому бы я могла обратиться… ребенок есть ребенок, вне зависимости от того, кто является его отцом. Рамис никогда не берет на себя роль судьи, словно холмы или рощи. И это тоже является одной из причин…
Однако Деций слушал вполуха, он был слишком ошеломлен свалившимся на них горем.
— Этот ребенок был зачат среди наших славных побед, Деций. В промежутке времени между битвой на Рейне, где мы уничтожили не меньше сотни римлян, и той засадой в долине реки Веттерау, которая принесла нам богатую добычу. Это было время силы и нашей непобедимости. А значит она — или он? — будет наделен магией победы. Если я умру, как умер Бальдемар, не изгнав захватчиков с наших земель, может быть, именно этот ребенок продолжит наше дело. Поэтому пойми, этот ребенок, кроме всего прочего, является своего рода даром Бальдемару.
Внезапно на дворе поднялся оглушительный лай собак, раздались взволнованные крики конюхов и, наконец, послышался громкий топот копыт. Ауриана быстро вскочила и накинула поверх своего домашнего одеяния просторный плащ. Мудрин находилась ближе к входной двери и потому выскочила стрелой за порог, прежде чем Ауриана успела подойти к очагу.
Тут же раздался топот копыт второй лошади, как будто кто-то кинулся в погоню за первым всадником.
Когда Ауриана добежала до конюшни, староста рабов-земледельцев Гарн объяснил ей, что какой-то конокрад только что похитил одного из самых быстрых скакунов, принадлежавших Ателинде. Страшное подозрение закралось в душу Аурианы: это не мог быть простой конокрад — кто бы осмелился средь бела дня проникнуть со злым умыслом в усадьбу столь могущественного рода? Только тот, кто ощущал за собой мощную поддержку.
Когда же она узнала, что украденное животное находилось в стойле рядом с северным крылом дома, где она беседовала с Децием, Ауриана вся обмерла от страха. Теперь она не сомневалась, что кража лошади была лишь маскировкой, предпринятой лазутчиком, чтобы скрыть свои истинные цели. Это был человек Гейзара, и он наверняка все подслушал. По выражению лица Деция Ауриана догадалась, что ему в голову пришли те же самые мысли.
Ауриана напряженно, лихорадочно размышляла. Раб, который бросился вдогонку за конокрадом, конечно, не догонит его. Украденную лошадь мог догнать только Беринхард, но ее серый в яблоках жеребец пасся сейчас далеко на западных лугах.
«Мы погибли. Мне нельзя появиться на сегодняшнем собрании племени, это слишком большой риск. Но я должна там быть! Моему народу необходим мой совет, когда будет зачитываться этот проклятый эдикт», — мрачно думала Ауриана.
Глава 19
Ауриана сидела между Зигвульфом и Витгерном в первом ряду собравшихся. Она целый день ничего не ела, поскольку чувствовала приступы тошноты и сильное недомогание, хотя она выпила немного меда, приготовленного Ателиндой. Эта ночь уже ознаменовалась зловещими приметами: во время жертвоприношения перед открытием собрания жертвенный вепрь вырвался из рук жрецов и убежал в лес, пронзив по дороге своими острыми клыками одну из жриц. Гейзар и Зигреда пытались сохранить втайне от народа это дурное предзнаменование, но новость со скоростью ветра распространилась среди соплеменников.
Перед собравшимися стоял Гейзар, держа в высоко поднятой руке необычный для многих предмет — папирусный свиток, на котором был написан императорский эдикт. Одна из жриц Святой Девятки, которая доставила свиток из крепости, явилась не одна, с ней был грамотный римский курьер, который должен был прочесть эдикт собранию хаттов, но Гейзар отослал курьера прочь и устроил все дело так, что вместо него эдикт должен был прочесть Деций, поскольку старый жрец опасался, что римский курьер выбросит свиток по прочтении, а ведь этот свиток, до которого дотрагивались руки римлян и который был исписан словами на их волчьем языке, можно было использовать для колдовства против них же самих, точно так же, как использовались для колдовства против врагов обрезки их ногтей и пряди волос.
Гейзар поднял свой жезл, призывая всех к тишине. Тусклый свет факелов выхватывал из темноты его лоб, на котором залегли глубокие морщины, тонкогубый рот с опущенными вниз уголками и глубокие глазницы, в которых не было видно глаз — как будто это было не лицо живого человека, а глазницы черепа, и только изредка из черноты провалов посверкивали злобные огоньки. Рядом с ним стояла Зигреда, на губах ее играла холодная улыбка, холодная, словно серебристый свет луны; ее тяжелые веки были полуприкрыты; ее мутный рассеянный взгляд наводил на мысль, что она приняла какое-то наркотическое зелье. Однако от этого взгляда ничего не укрывалось. Она была похожа на черного стервятника, сидящего на плече Гейзара, и с нетерпением поджидающего того момента, когда старик умрет, потому что она жадно стремилась проявить однажды свои накопленные магические силы и ядовитый дух, всегда дремавший в ней.