Когда он подошел обратно, документ был готов и подписан. Раэль невозмутимо взял его и собрался уходить, но любопытный голос Хранителя остановил его:
— А как поживает ваш подопечный?
— Все по-старому, — беззаботно пожал плечами ангел. — Ничего нового.
— Совсем? Должно же было случиться хоть что-то, — настаивал Хранитель.
— Я уже говорил и повторю еще раз: при определении его рейтинга произошла явная ошибка. Никакой он не особенный.
Это мнение было широко распространено на Небесах, но Хранитель не хотел даже слышать ни о чем подобном. Он следил за работой Сферы от самого момента ее создания и не имел поводов полагать, что она была способна на просчеты. Поэтому он лишь вежливо отмахнулся и коротко произнес:
— Быть такого не может. Продолжайте наблюдать.
Раэль с неохотой кивнул и удалился. Хранитель подождал, пока дверь за ним плотно закроется, и снова вернулся к Сфере. Приблизив один из ее секторов, он открыл перед собой карту сонного городка. Почти все его жители имели идеально скучные и почти неприметные двухзначные номера. И только над одним, словно неоновая вывеска, пылало ярко-красное число — 999.
Такие души встречались крайне редко, и каждый раз это были люди, изменившие мир. Одни были гениями, как Платон, Леонардо да Винчи или даже Тейлор Свифт; другие — тиранами, вроде Гитлера или Пиночета. Такие души либо открывали новую эру, либо погружали мир во тьму.
Глядя на кричаще красное число перед собой, Хранитель задумчиво сузил глаза.
— Кто же ты, Даниил Рожицкий? И почему ты до сих пор ничего не сделал?
Но пока он размышлял над бездействием этой странной души, его терзала другая мысль.
— И что задумал Раэль? Зачем ему понадобился амулет? Вопросы, вопросы…
На краткий миг по поверхности Сферы пронеслась тень — предвестница грядущих перемен.
Хранитель с интересом подался вперед.
— Что ж, какими бы ни были ответы, — прошептал он, — игра началась.
Еще один день в Аду
Шахтерский городок Темная Лощина только начинал просыпаться. Солнечные лучи едва пробивались сквозь плотный утренний туман. Машина Данила пробиралась по узким улочкам, тогда как мысли его блуждали в лабиринте сожалений о прошлом и будущем, таком же мрачном, как сегодняшний рассвет. Его жизнь, круговорот рабочих будней с перерывом на сон и редкий перекус, была похожа самый медленный в мире поезд, который полз по бескрайним полям рутины без всякой надежды добраться до новой станции. Но сегодня Данил не мог избавиться от ощущения, что поезд может сменить направление. Или по крайней мере сделать неожиданную остановку.
Тем временем впереди показались знакомые очертания его дома, вернувшие его к реальности. Как и все остальные, он представлял собой незамысловатую коробку со скрипучими половицами, тусклыми окнами и занавесками, знававшими лучшие времена. Данил тихо припарковал машину, поднялся по крыльцу и открыл дверь с такой осторожностью, с какой обычно пробираются мимо спящего медведя. Внутри было темно, и только слабый свет из кухни нарушал мрак. Его жена, Виолетта, сидела за столом, зажав в руках кружку с кофе, словно это было единственное, что удерживало ее на плаву. Заслышав шаги, она даже не повернула голову.
— Привет. Снова не выспалась, да? — тихо спросил Данил, снимая куртку и вешая ее на крючок у входа.
— С чего бы мне высыпаться? — буркнула Виолетта, не отрывая глаз от кофе. — Ты знаешь, мне сложно заснуть, когда тебя нет.
— Знаю, и мне жаль, — мягко ответил Данил, опускаясь в кресло напротив. — Но желающих работать ночью особо нет. А нам нужно оплачивать счета, Виолетта.
— От твоей работы только хуже, — ответила она наконец, подняв усталые глаза, в которых было больше изнеможения, чем гнева. — С каждым днем ты все больше отдаляешься от нас.
Данил хотел возразить и сказать, что делает все возможное, чтобы удержать семью на плаву. Но слова казались пустыми. Что он мог сказать такого, чего не говорил уже тысячу раз? Что он пытается сдержать данное отцу обещание — поддерживать семейный бизнес, несмотря на то что шахта иссякала, а рабочие уходили один за другим, медленно, но верно? И что это стало чем-то вроде оков, которые теперь невозможно снять? Все это выглядело бы просто как оправдания. Виолетта же устала их слушать — а он, в свою очередь, устал что-то доказывать.