— Я делаю все возможное, — пробормотал он, хотя это прозвучало скорее как вопрос, чем как ответ.
— Правда? — она приподняла бровь, а затем покачала головой, как будто этот разговор был для нее уже давно завершен. — А мне кажется, ты просто сбегаешь. Ты уже много лет «делаешь все возможное», Данил. Если это лучшее, чего ты добился, то… Я даже не хочу знать, где бы мы были, если бы ты старался меньше. Или, не дай Бог, застрял на стадии «я просто делаю что могу».
Он хотел сказать, что она ошибается. Что он бежит не от нее, не от их жизни, а от удушающего груза ответственности, который, казалось, становился все тяжелее с каждым днем. Впрочем, иногда ему действительно хотелось оказаться как можно дальше отсюда, и в последнее время все чаще.
Их разговоры давно стали такими — натянутыми, запутанными в паутине невысказанных разочарований и старых, потерявших остроту аргументов. В каком-то смысле любовь еще была жива, но теперь она щедро приправлялась взаимными укорами и закатыванием глаз. Каждый день, проведенный в шахте, словно отрезал от Данила ломоть за ломтем, и каждый раз, возвращаясь домой под тихое неодобрение Виолетты, он все больше становился бледной тенью себя настоящего.
Чуть позже наверху раздался стук ног по половицам. Дочери проснулись, а значит, у Данила было около пяти минут до первой стычки нового дня. Сделав глубокий вдох, он приготовился к предстоящему испытанию: по лестнице спускалась Ева с таким выражением лица, на которое способны только подростки, — нечто среднее между холодным безразличием и кипящим презрением. Следом за ней показалась София. Ее спокойное лицо было открытым и вежливым, а на губах играла слабая улыбка, словно младшая дочь пыталась сгладить ту бурю, которую готова была разразить старшая.
Они прошли на кухню. Ева, едва заметив его присутствие, опустилась на стул и вяло потянулась за хлебом, словно показывая, как мало ей хотелось находиться здесь. В отличие от нее, София медленно налила себе кашу, размеренными движениями создавая в комнате ощущение спокойствия.
— Как дела в школе? — спросил Данил, стараясь говорить непринужденно, и опустился локтями на стойку.
— Как будто тебе не все равно, — фыркнула Ева.
— Конечно, нет. Я просто...
— Занят. Знаю, — перебила она, с досадой махнув рукой. — Каждый раз одно и то же, папа. На прошлой неделе был школьный спектакль, помнишь? У меня была главная роль. Мама была там, в первом ряду, и поддерживала меня. А ты? Тебя не было.
Данил открыл рот, чтобы оправдаться, но Ева еще не закончила.
— Ты знаешь, каково это: стоять на сцене и всматриваться в лица, надеясь увидеть там своего отца? Но нет, без шансов.
Данил беспомощно развел руками, припечатанный тяжестью вины.
— Ева, я...
— Да, я понимаю, работа важнее, — вклинилась она, беря еще один ломоть хлеба. — Мама постаралась сгладить эту ситуацию, но все равно. Может, в следующий раз ты наконец появишься хоть где-то — например, в моей жизни?
— Я стараюсь. Ты же знаешь.
— Стараешься сделать что? Успеть домой до того, как мы выйдем за дверь? Это, конечно, достижение.
Данил взглянул на Софию, которая не произнесла ни слова, бесконечно крутя ложкой в своей тарелке.
— А ты как? Все в порядке?
Она ненадолго подняла голову, на миг окинув Данила дружелюбным взглядом, а затем вернулась к своим хлопьям.
— Все хорошо, — сказала она мягким тоном.
— Было что-нибудь интересное в школе?
София слегка пожала плечами и опустила глаза.
— Ничего особенного. Все по-старому. Ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться.
Данил вздохнул. Беседа вновь ускользала от него, словно он пытался ухватить ветер.
— Я стараюсь за всем поспевать. Я знаю, что был занят...
— Занят тем, чтобы игнорировать нас, — бросила Ева ровным, но язвительным тоном. — Ты вечно «занят». Когда ты в последний раз сидел и слушал нас? Я имею в виду, дольше пяти минут. Нельзя же просто являться время от времени и ждать, что все будет хорошо.