Раэль прекрасно знал, что творилось у нее в голове, и наслаждался каждым мигом ее внутренней борьбы. Он не был обязан объяснять ей что-либо. Но как же приятно было бы изложить свой блестящий замысел шаг за шагом, чтобы показать, как тщательно все было спланировано.
Тоном снисходительного профессионала он начал:
— Я отвечу на твой вопрос. Но не потому что боюсь тебя, а потому что я так хочу.
Он сделал паузу и дал ей время совладать с эмоциями.
— Ты ведь знаешь, что при рождении небесная бюрократия определяет потенциал вновь созданных душ? У большинства показатели выглядят весьма скромно и измеряются двузначными числами. Трехзначные значения встречаются реже, и они…
Белль нетерпеливо махнула рукой.
— Да знаю я, знаю. И какой результат у Даниила?
Взгляд Раэля оставался спокойным, но его следующие слова были произнесены с подчеркнутой серьезностью.
— Девятьсот девяносто девять.
— Сколько?!
— Ты слышала.
Белль изо всех сил пыталась это осмыслить, но картина все никак не складывалась.
— Погоди, погоди... Получается, на Земле родился фактически второй Иисус, и ты лично отправил его в Ад?
— Ну, насчет второго Христа ты не права. Девятьсот девяносто девять — это все же не тысяча. Но да, в остальном все верно.
— Зачем? Ничего не понимаю. Да и к чему столько суеты из-за одной лишь цифры? Все ведь знают, что это не пророчество и не приговор. Нет такой возможности, которую нельзя было бы упустить. И таланта, который нельзя закопать в песок. Может, он вообще ни на что не годен, этот твой Даниил. Об этом ты не думал?
Раэль вздохнул так, будто перед ним стояла не блещущая умом студентка.
— Боюсь, ты ошибаешься, моя дорогая. Растратить попусту великий дар не так-то просто. Да, бывает, что ему не удается раскрыться, но на то всегда есть причина. Можно родиться в неудачное время и в неудачном месте, или пасть от руки завистливого конкурента, или просто не успеть совершить задуманное. Что угодно может случиться. Но одно неизменно: талант, к чему бы он ни был, всегда рвется наружу. Его всегда видно, если не с младых ногтей, то в юном возрасте. Данил же разменял пятый десяток — и еще никак себя не проявил. Он ведет себя так, будто одна из его трех девяток лишняя. О чем это говорит?
— О том, что всеведущая Сфера ошиблась?
— Сфера никогда не ошибается, — холодно отрезал Раэль. — Но что, если Данилу и не нужно проявлять себя при жизни? Что, если его настоящая история начнется лишь после смерти, и уж тогда-то весь его потенциал пробудится?
Белль застыла, на мгновение потеряв дар речи. В этой гипотезе, какой бы безумной она ни казалась, была неумолимая логика.
— Посуди сама: Данил провел в Аду всего неделю, а уже предлагает идеи, которые могут коренным образом изменить саму его структуру. Не говорит ли это о том, что он быстро освоился и чувствует себя вольготно, словно он нашел истинного себя только сейчас, в загробном мире? А теперь главный вопрос: зачем нам в Раю этот уникум? Чтобы он революцию устроил? Нет уж, спасибо. Лучше пусть он у вас шороху наводит.
Внезапное осознание было сродни удару под дых. Белль, привыкшая всегда быть на несколько шагов впереди, оказалась совершенно не готова к откровениям Раэля. И если он был прав… Хуже не придумаешь.
Девятьсот девяносто девять.
Теперь эта цифра эхом отдавалась у нее в голове, мрачная, ужасная. Она предвещала не просто беды — она знаменовала перемены, что было гораздо хуже. И, конечно, Раэль все знал. Знал и наблюдал с раздражающе самодовольной улыбкой, словно уже выиграл в этой игре.
Постепенно Белль успокоилась, и ее лицо вновь стало маской холодной расчетливости. Когда она наконец заговорила, ее голос был ровным, но с оттенком неохотного уважения. План был хорош, и она сама хотела бы уметь что-то подобное.
— Признаю, на этот раз ты превзошел самого себя. Ты ведь не просто подстроил все это. Ты еще и хочешь запятнать его сверх всякой меры. Приведя его в Ад, ты пробудил самые темные стороны его души. Ты словно знал, с каким огромным удовольствием он будет мучить других. И как быстро привыкнет к вседозволенности.
Ее слова били как клинок, взрезая тишину между ними.