Руфин поежилась и заметила:
– Надеюсь, ты прихватил сапоги и куртку.
– Тебе придется только очищать окна от льда и не выключать обогрев, – напомнил Палатон.
Руфин сокрушенно прищелкнула языком. Она сбавила скорость, вошла в холодный термальный поток, идущий прямо от горных пиков, и вывела глиссер прямо к плато. На нем виднелись следы шасси.
– Туристы уже уехали, – заметила она.
– Какая погода ожидается в предстоящие два дня?
– По-прежнему ясная. Но взгляни на склоны – еще довольно тепло, и последний снежный покров ненадежен.
– Я запомню это.
– Постарайся, – насмешливо подтвердила Руфин. – Мне бы не хотелось откапывать тебя из обвала.
Встречный поток поднимался снизу, и корабль задрожал. Палатон испытал леденящее ощущение в животе при внезапной потере высоты, но тем не менее ему казалось, что это он ведет глиссер. Хотя он не мог пользоваться бахдаром, тем не менее замечал любые изменения в его движении – благодаря многолетнему опыту. Руфин аккуратно вывела судно на посадку.
Она посадила его без малейших толчков, и когда он остановился, Палатон не удержался и похвалил Руфин.
– Хорошая работа.
– Спасибо. С минуту мне казалось, что ты направляешь меня, держа за затылок.
Палатон только тут понял, что прочно обхватил подголовник ее кресла, и разжал руки со смущенным выражением.
Руфин рассмеялась.
– Кто был пилотом, навсегда им остается, – заметила она и повернулась в кресле. – Я буду в глиссере. Здесь ветрено, но я буду готова, как только понадоблюсь.
Палатон вышел, и его сразу же охватил ветер – более холодный, чем он представлял. Он набросил куртку, которую до тех пор нес в руке. Руфин выбросила вслед ему рюкзак.
Как и в Голубой Гряде, здесь маленькая подвесная дорога уносила прибывших от посадочной площадки. Палатон занял кабинку, старую и продуваемую всеми ветрами, и отправился в путь. По мере снижения ветер утих, но его порывы были по-прежнему ледяными.
Внизу его ждала чоя, ежась от ветра. Ее желтовато-белые волосы были упрятаны под вязаную шапочку, на морщинистом лице обозначилось явное неодобрение. Это лицо напоминало кусок кожи, годами пролежавший под ветрами, дождем и солнцем. Палатон так и не узнал, к какому Дому принадлежит чоя и каков ее возраст.
Она поклонилась.
– Мы не привыкли принимать гостей в такое время года и без предупреждения.
Палатон смутился. Открыв боковую дверцу, он вышел из кабины, закинув за плечо рюкзак.
– Прошу прощения, – произнес он. – У меня осталось слишком мало времени на отдых, и поскольку храм моего Дома временно закрыт, я решил приехать сюда. Моя сестра мечтает порисовать здесь, – он огляделся и глубоко вздохнул. Холодный воздух был свежим и бодрящим. – И теперь я понимаю, почему.
Неодобрение постепенно исчезало с морщинистого лица чоя. Она указала путь затянутой в перчатку рукой.
– Самые серьезные работы мы выполняем зимой, так что не можем предоставить вам жилье на выбор. Мы только недавно вернулись к работе, когда уехали ученики. Вы надолго?
– Надеюсь, я пробуду здесь всего несколько дней, – признался Палатон. – Мне необходимо только место, чтобы заночевать.
– Хорошо. Тогда вы будете жить с Гонри. Он работает с тканями, так что вы не побеспокоите его.
Чоя торопилась, чтобы идти наравне с Палатоном, ее дыхание туманом растворялось в воздухе. Она не стала прибегать к обычной вежливости, думал Палатон, шагая рядом с ней. Однако он ни о чем не жалел, ибо если этот Гонри окажется достаточно старым, он может быть в числе тех художников, которые видели здесь его мать.
Они достигли мощенной булыжником дорожки, которая превращалась в улицу, постепенно расширяясь. Горные растения, проросшие между камнями, уже пожухли и пожелтели, вновь напоминая, что здесь время движется иначе. Сухие листья хрустели под ногами. Возле каждого дома имелся свой садик, огромная поленница, солнечные батареи, направленные в небо, и цистерны с водой, что придавало домам совершенно независимый вид.
Многие художники работали на верандах и даже не взглянули на приезжего. Палатон подтянул большим пальцем лямку рюкзака.
– Здесь часто идет снег?
– Довольно часто. Но мы к этому готовы, – ответила чоя задыхающимися голосами, не замедляя шага. Она остановилась возле большого дома с серой оградой. – Это дом Гонри.
Судя по размерам и виду дома, Гонри был отнюдь не скромным и лишенным честолюбия чоя. Спутница Палатона перегнулась через ограду и свистнула. Обернувшись, она одарила Палатона еще одним откровенным взглядом.
– Я – Бака, – произнесла она, протягивая руку.
– Териот, – представился он в ответ.
Выражение ее лице не изменилось, и Палатон не понял, то ли чоя действительно не узнала его, то ли ей было все равно. Из дома послышался пронзительный свист, и Палатон обернулся, чтобы увидеть выход его хозяина. Первое, что бросилось ему в глаза – одежда чоя была заляпана пятнами краски и покрыта множеством обрывков нитей.
Гонри оказался высоким и сутулым, с чрезвычайно тонким и крючковатым носом, маленькими и круглыми, по меркам чоя, глазами и серебристо-черными волосами. Он был достаточно стар, чтобы быть одним из учителей Трезы. Растрепанные одежды окружали его словно аурой. Гонри подошел к ним и с любопытством оглядел Палатона. Палатон вновь не смог догадаться, к какому Дому принадлежит этот чоя, хотя, судя по цвету волос и глаз, он должен был быть сыном Небесного дома.
– Последний гость сезона, – представила его Бака, – Териот. Ты возьмешь его к себе?
Гонри слегка сморщил нос и пожал плечами.
– Почему бы и нет? Надолго останетесь здесь? С кем будете заниматься?
– Я пробуду здесь всего несколько дней. А учиться будет моя сестра – если, конечно, попадет в списки.
Гонри оглядел его сверху вниз и в обратном порядке, раздувая ноздри. Он заговорил вновь – на этот раз сквозь сжатые зубы.
– Мы не делаем поблажек своим ученикам.
– Этого я и не прошу. Ваша репутация известна далеко за пределами Мерлона, – Палатон помедлил, чувствуя прилив актерского вдохновения. – Кроме того, она принята в общество Фалиана.
– Фалианы! Да что они могут знать? Дети приезжают к ним на каникулы, а не для того, чтобы учиться! – Гонри в ярости повысил голоса.
Палатон решительно кивнул.
– Именно потому я и приехал сюда. Отец слишком потворствует ей. Она будет весьма поверхностной художницей, если не научится спускаться с небес и соприкасаться с реальностью. А все это – он еще раз вдохнул пронзительный горный воздух – вызывает жажду настоящей жизни.
Пренебрежительное выражение исчезло с лица Гонри, он взглянул на Баку и бросил:
– Пожалуй, я смогу приютить его на пару ночей.
– Хорошо – потому что больше ему некуда идти, – фыркнула Бака. – И будь повнимательнее с ним, Гонри – он прилетел на личном корабле, ждущем наверху.
Гонри изумленно приподнял брови, а чоя уже побрела прочь, спотыкаясь, запинаясь и дрожа всем телом.
Гонри открыл ворота. Палатон почувствовал в нем приглушенный бахдар, подобный угасающему огню.
Его хозяин широкими шагами направился к дому.
– У вашей сестры есть стоящие работы? – бесцеремонно спросил он, не оборачиваясь.
– Кое-какие, – ответил Палатон. – Ей нравится работать в стиле Трезы Волан.
Если Гонри решит проверить его, то имя матери было единственным из имен художников, которые помнил Палатон.
Гонри резко остановился.
– Трезы? – повторил он. – Раннего или позднего периода?
– Как она говорит, раннего. Времен ее юности, хотя мне самому больше нравятся поздние работы. Во всяком случае, все ее работы были бы хороши, не будь она такой взбалмошной.