Она выглядела вымотанной. Будто все силы, с которыми она нападала на меня, терпела мои претензии, а затем еще и обвинения этого хрена – закончились. И она вот-вот сядет на асфальт и разревется. Мне стало ее жаль: такой храбрый нахохлившийся птенец. Я тут же выругал себя за эти идиотские чувства.
Она все поправляла прядь, заправляя ее за ухо. Уже не зная куда себя деть, Алина достала телефон и тыкнула пальцем в экран.
Нужно было что-то сказать, но я вдруг замялся, что-то промялил, сам не понял, что, и сделал уже совсем нелепое – прикрыл это кашлем, будто поперхнулся.
Она глянула на меня, в ее огромных голубых глазах блестели огоньки вывески ресторана за моей спиной, преломляясь в блестящей оптике подступивших, но сдержанных слез.
Сердце мое гулко стукнуло, словно пытаясь разбудить меня, и я очнулся от этого мимолетного наваждения.
– Тяжелый день, да? – спросил я и чертыхнулся про себя.
«А благодаря кому в том числе он у нее тяжелый?» – подумал я и мысль эта была, по всей видимости, услышана.
– Смешно, да, – насупилась Алина.
Она так мило сморщила нос, что я невольно улыбнулся. Но эта ухмылка была расценена неверно:
– Смеется тот, кто смеется последний! – выдала она.
Так, кажется, она снова превращается в фурию, как тогда у меня в кабинете.
Я примирительно поднял руки:
– Каюсь, но правосудие обратного хода не имеет, – шуточка так себе, конечно получилась.
– Не очень-то и нужно, Ше-е-ф, – она так протянула это «ше-е-ф», будто меня это может задеть. Чудо все-таки в перьях эта Клюковкина.
– Так, я с миром, давай я тебя подвезу куда нужно, хотя бы попытаемся наладить диалог, – предложил я примирительно.
Она как-то растерянно оглянулась, кажется, она не знала куда ей нужно. Видимо, живет с этим нервным типом, а возвращаться к нему ей не хочется.
– Давай за мной, – я сказал это так, чтобы она поняла – не обсуждается, и пошел к своей машине.
К моему удивлению, она не отказалась, но вид у нее был такой, будто она делает это только потому, что это звучало как приказ начальника подчиненному.
«Не самый лучший способ пойти на мир, Костя», – буркнул я мысленно на самого себя.
Огни Садового Кольца скользят по лобовому стеклу. Накрапывает теплый летний дождь, плюхаются тяжелые капли. Алина смотрит в боковое окно, отвернувшись от меня, по ее лицу скользят тени, а еще слезы. Такое жуткое одиночество в ней, а она такая храбрая, эта ершистая малышка. Черт, совсем из-за нее размяк.
Я поглядываю на нее и вот уже пять минут мы едем, а я жду, когда она скажет, куда мы все-таки едем.
Она как села в машину, пристегнула ремень, но так и не произнесла ни слова. Ушла куда-то в свои мысли. Не хотелось ее тревожить. Наоборот, совсем другое желание сейчас захватило меня, почему-то хотелось сделать все возможное, чтобы она вот так и дальше смотрела в окно и ни о чем не беспокоилась.
Все-таки я решился нарушить молчание:
– Может, музыку включить?
Она будто выпала из параллельной реальности и глянула на меня так, будто не понимает, что я ее спрашиваю, кто я такое и где она вообще находится. Всего лишь мгновение растерянности, но тут же собирается, вытирает слезы и, конечно, огрызается:
– Вы не похожи на человека, который слушает приличную музыку. Музыка, видите ли, душу тревожит, вдохновляет, воодушевляет, заставляет плакать. Какую музыку может слушать человек без души – тот еще вопрос.
– Вы не похожи на человека, который слушает приличную музыку. Музыка, видите ли, душу тревожит, вдохновляет, воодушевляет, заставляет плакать. Какую музыку может слушать человек без души – тот еще вопрос, – поддевает меня Алина.
Язва.
Видимо, огрызаться – это для нее самая подходящая модель поведения со мной. Что ж, рискованно с ее стороны, но справедливо. Мне уже и самому становится интересно, почему я ей спускаю такое поведение. Другая уже бы давно была стерта из моей реальности, словно недоразумение. Но я не только терплю, меня уже начинает забавлять ее острый язычок.
– Вот будет ужас, если душу ты все-таки обнаружишь, давай, проверим, – отвечаю я.