Справа в темноте — кухня, ванная, спальня. Слева неровными пятнами лег на ковер гостиной янтарный свет от настольной лампы. Ник прошел в открытую дверь и первым делом двинулся к окну — задернуть занавески и лишь потом вернулся и нажал выключатель.
На несколько секунд он ослеп. Потом рассмотрел прямо перед собой на кофейном столике белый, порванный пополам конверт, из-под которого выглядывала фотография. Том и Элспет Хартли в кафе «Робуста».
Ник схватил снимок и уставился на него. Такой же — нет, ну точно такой же, как тот, что подсунули под дверь его номера в «Чертополохе». На конверте Тома тоже не было ни имени, ни адреса. Ни записки внутри. Возможно, отправитель знал, что она не понадобится. Том понял все без объяснений.
Где же искать подсказки, как понять, куда подевался Том? В гостиной было очень чисто и пусто, значит, где угодно, только не здесь. В спальне? Ник бросил фотографию, повернулся и вышел в коридор.
Спальня располагалась в другом конце квартиры, окнами во двор, так что здесь можно было обойтись без особых предосторожностей. Ник включил свет сразу же, как переступил порог.
Сердце тяжко бухнуло в груди. На долю секунды в голове Ника мелькнула идиотская мысль, что Том, совершенно раздетый, попросту лежит на кровати и пристально смотрит вверх. Но нет — слишком он тих, слишком неподвижен. И уже никуда не смотрит. Невидящий взгляд устремлен в потолок. Рот приоткрыт, на губах и подбородке — следы рвоты. Кожа белая, как мрамор. На полу блестят несколько пустых упаковок из-под лекарства и валяется перевернутый стакан. А из руки, впившись иглой в вену, торчит пустой шприц.
Том и не думал никуда убегать.
Глава восемнадцатая
И снова Ник чувствовал, что наблюдает за событиями как бы со стороны. Он понимал, что это инстинкт самосохранения, своего рода защита, которую мозг выработал, чтобы отбиваться от тех демонов, которые однажды уже уложили его на больничную койку. Он выскочил из комнаты Тома дрожа, сердце билось как бешеное, на лбу выступили капли холодного пота. И все же Ник знал: все это пройдет. Да, ужас, да, непонимание, но откуда-то взялась и неожиданная уверенность в себе. Он переживет и это. Он отобьется.
Ник набрал три девятки и объяснил полиции, что случилось. Ему велели ждать. Он положил трубку и вслушался в тишину. Смертельную тишину. Он не мог больше оставаться в квартире. Поискать все равно ничего не удастся. Да и страшным своим поступком Том словно запретил преследовать его. Кроме того, Ник чувствовал странную уверенность в том, что все равно ничего не нашел бы. Единственной уликой участия Тома в игре Элспет Хартли была фотография, лежащая на кофейном столике. Ник поднял ее, сунул в карман и вышел на лестницу.
Уна Строун сначала не поверила Нику.
— Быть не может — он ведь такой молодой! — в смятении бормотала она. Но когда подъехала полицейская машина, ей пришлось признать горькую правду.
— Что же будет с бедной матерью, когда она узнает? — повторяла соседка. Ник думал о том же, понимая, что Кейт будет еще хуже, чем думает Уна.
— Мне нужно спуститься, — сказал он, делая шаг к двери.
— Ник!
— Да? — оглянулся он.
— Вы не знаете, почему он сделал… такое?
— Догадываюсь, — поколебавшись, ответил Ник.
В дверь позвонили.
— А им скажете?
Ник снова заколебался, потом отрицательно помотал головой и вышел.
Полицейские действовали четко и слаженно, к Нику обращались формально-сочувственно и не подвергали критике его версию событий. А зачем? Безработный выпускник, наркоман, перенесший душевную драму, не редкость в полицейской практике. Кивнули в ответ на рассказ Ника, как мать Тома, обеспокоенная реакцией мальчика на смерть отца, попросила за ним присмотреть. Записали что-то. Вызвали патологоанатома и фотографа. В общем, знали, что делать.
Ник пообещал наутро явиться в участок и дать официальные показания. Больше от него ничего не требовалось. Он вернулся в квартиру Уны и с благодарностью принял ее предложение выпить. С меньшей благодарностью пришлось принять предложение воспользоваться телефоном. Уна тактично оставила Ника одного — сделать звонок, который никто, кроме него, сделать не мог.
Позже он почти ничего не помнил из разговора с Терри, кроме, пожалуй, облегчения, что не пришлось говорить прямо с Кейт. Ник ничего не сказал о фотографии и шприце, а Терри и не спрашивал. В разговоре присутствовал ясный обоим подтекст. Оба знали, что сказано далеко не все. И что сейчас не время говорить начистоту.