«Меня тревожит мысль о том, что Вам, человеку с такой сложной и богатой впечатлениями жизнью, скучно переписываться с особой совершенно ординарной, живущей заботами и впечатлениями сегодняшнего дня».
«И сам не заметил, как привык получать Ваши замечательные письма, а когда они задерживаются, тревожусь. – отвечал Дмитрий. – Не кокетство ли с Вашей стороны называть себя ординарной? Меня удивляет и радует живой отклик на всякое событие, и серьезное, и незначительное, что говорит о присущем Вам уме и неравнодушном сердце. Как прелестно Вы описали караульных, стоявших над снятыми с петель воротами перед домом Колтунчиков! До сих пор, перечитывая, я смеюсь над этой потешною историей и неизбывной глупостью человеческой. Пишите мне, пишите о своих заботах и впечатлениях…»
Я бы ему и про Серафиму с Анелькой написала, но на эту тему наложен запрет.
Совершенно неожиданно в темной лавочке букиниста я нашла «Дон Кихота» и заставила Зинаиду купить книжку, хотя и подозревала старомодно-корявый перевод. Как давно я не путешествовала по Испании! Со мной не было моих чудесных книжек с картинками, которые помогали мне попадать в разные города и вспоминать то, что стерлось в памяти! Но кое-что я помнила и без книжек. На второй странице «Дон Кихота» меня посетило вдохновение, и я поспешила к Зинаиде, чтобы использовать его на полную катушку.
«Милый Дмитрий! Мне захотелось рассказать Вам о самом замечательном, что случилось в моей жизни, о поездке в Испанию. Только давайте условимся до поры до времени не обсуждать, с кем и для чего я там была, ладно? Будем считать (и это правда!), что мое личное участие в поездке было чисто экскурсионным. Итак, мы заключили договор, что писать я буду только о том, что сочту возможным.
Путешествие было кратким, но, быть может, мысль о его быстротечности и обострила чувства. Когда мы обладаем чем-то, не боясь потери, то вряд ли можем относиться к этому трепетно и восторженно. А я знала, что праздник мой ненадолго. Время путешествия – зима. Маршрут: от Барселоны через Кастилию в Андалусию, а оттуда по валенсийскому побережью обратно. В городах мы останавливались для их осмотра и ночевки, а большую часть времени проводили в дороге. Мимо тянулись оливковые рощи, миндальные и цитрусовые сады, огороды, спящие виноградники и поля – желтые, зеленые, коричневые, красные, ржаво-кирпичные, лежали они аккуратными заплатами на равнинах, холмах и на горных террасах. И так все было ухожено здесь и красиво, что возникала невольная, глупая мысль: смотрит Боженька на этот край и радуется. Про Бога я думала, потому что часто дорога лежала в горах и смотрели мы на окрестность с высоты, откуда и Он смотрит. Горы тоже разного цвета, от серых до красных, поросшие лесом – зеленые, на юге – укрытые снегами и сверкающие на солнце серебром. В пещерах, как стрижи, живут цыгане. На вершинах гор развалины замков и дозорных башен. В долинах – городки и селения, небольшие и невысокие, а посреди обязательно несколько колоколен. Мелькают виллы, кладбища за глухими стенами, над которыми возвышаются кипарисы. Пасутся стада овец, коз, несколько лошадей или коров, ослик… Я не могла оторваться от этих картин, я хотела ехать и ехать, смотреть и смотреть на них всю свою жизнь.
Характер испанцев, как мне рассказывали, доброжелательный и гордый, темпераментный, но выдержанный. И все это так. А еще они очень вежливы: «Доброе утро», «пожалуйста». Гостиницы были прекрасные, но мы туда только ночевать приходили. Выше всяких похвал – еда. Мне понравилась национальная кухня и особенно продукты, которых на севере в изобилии нет. А вообще-то мне нравилось все, а если и нет, я предпочитаю не вспоминать об этом.
Темнело рано и мгновенно. Кажется, сумерек испанцы не знают. В Барселону приехали затемно, однако до ужина успели побывать на площади с «поющим фонтаном». Он огромный, круглый, похожий на гигантскую клумбу из мириадов струй, принимающих разные формы и бьющих под таким напором, что вода кажется пухом. Этот фонтан подсвечивается и постоянно меняет цвет и форму: то поднимается огромным султаном, окруженным множеством султанчиков помельче, то возникает, словно бутон, разрастающийся и раскрывающийся на глазах. Он опадает и умирает, чтобы через минуту возродиться пунцовым початком, окруженным нежно голубым воротником, цвет которого переходит в кремовый, потом в салатный, в лимонный, а сам початок, бьющий в середине фонтана, растет и растет вверх, светлея, лиловея. Иногда он похож на актинию, которая из пурпурной превращается в золотую, сводит и разводит щупальца, рассыпается и расстилается сиреневыми, розовыми и лазоревыми туманами. Все движения форм и красок его струй происходят под музыку и, кажется, по воле Вагнера, Чайковского, Равеля, а также под торжественно-неземную «Барселону» в исполнении знаменитой каталонской певицы.
За «поющим фонтаном» широкая лестница с фонтанным каскадом поднимается в гору к светящемуся дворцу в короне мощных, расходящихся веером, лучей прожекторов. Погода стояла теплая, народу было много, уличный жонглер развлекал публику горящими факелами. Ощущение невиданной красоты и праздничности потрясло меня. Может, я вспомнила дом, обыденность, скуку, слякоть и грязь петербургской зимы, а может, и нет – красота всегда сильно на меня действовала! – в общем, слезы хлынули из моих глаз, и были они благотворны, словно смыли все беды и горькие мысли. А на следующий день я увидела при свете дня белый город, лежащий на зеленых холмах: средневековые петлястые улочки и прямые бульвары нового времени, высокие дома, перепоясанные коваными балкончиками, витринки магазинов, кафе и баров, соревнующиеся в нарядности. Лоджии, окна и плоские крыши были заставлены кадками с пальмами и горшками с цветущей геранью, украшены гирляндами. Но более всего меня потрясла встреча с творениями великого архитектора Антонио Гауди. Описания тут бессильны. Разве можно вообразить фантастический дом, стены которого – бетонные волны, а кованые решетки балконов – переплетение водорослей. Или «Дом костей»: колонны – кости, а балконы – черепа, оставшиеся от пиршества дракона. Сам дракон – это крыша с переливающейся черепицей-чешуей. Над этим изогнувшимся, обтекающим дом драконом-кровлей возвышается башенка с крестом – меч победителя дракона – святого Георгия. На высокой горе, откуда видна вся Барселона, Гауди начал строить город будущего, сказочный сад с извилистыми дорожками, гротами, аркадами и домиками-«пряниками», будто перенесенными сюда из сказок братьев Гримм. А последним, любимым детищем архитектора стал собор, не похожий ни на один в мире. Гауди отдавал ему все силы и следил за укладкой каждого камня. Жил он аскетом: утренняя молитва, работа, вечерняя исповедь, сон. И так каждый день. Ел мало, деньги отдавал бедным. В старости он тяжело болел, похоронил всех родных и большинство друзей. Он перестал следить за одеждой, на улице его принимали за нищего и подавали милостыню, да он и сам ходил «с шапкой» за частными пожертвованиями, на которые строился собор. Ох, как медленно он строился! Последние полгода архитектор оставался ночевать в незаконченном соборе, в мастерской, чтобы не тратить время и силы на дорогу домой. Гауди знал, что ему не хватит жизни, чтобы достроить собор, но это его не печалило. Он говорил: «Мой заказчик не торопится…» Гауди был глубоко верующим человеком. А собор достраивают и по сей день. Это памятник Создателю в виде величественной горы с высокими утесами башен.
Откуда появилась такая фантастическая архитектура: храмы-утесы и галереи-пещеры? Почему Гауди превращал колонны в стволы деревьев, стены домов в морские волны, изукрашивая их блестящей черепицей и яркими осколками керамики? Я догадалась об этом на дорогах Испании, глядя на красную землю, голубое небо, серебристые, перекрученные стволы олив, переплетение мощных ветвей платанов с раскидистыми кронами-крышами. Медовые, коричневые, розовые горы, вымытые и оглаженные дождями и ветрами, вставали башнями, похожими на башни его собора. Другие башни походили на конические средиземноморские ракушки, усеянные пятнышками, словно окошками. (Такую ракушку я привезла в Петербург). Любовь к родной природе возникла у Гауди раньше любви к архитектуре, а потом они крепко срослись.