Кажется, письмо вышло непозволительно длинным. Но в моей жизни мало веселых страниц, так что незаметно для себя я увлеклась незабвенными воспоминаниями, которые могут показаться Вам не столь уж и интересными…»
Зинаида мне мешала, постоянно требуя пояснений, спрашивая, как писать то или иное слово, но потом я перестала обращать на нее внимание и отвечала автоматически, поглощенная своими переживаниями. Что она думала обо мне в связи с неясными для нее словами? Она ведь даже представить себе не могла, что я не умею грамотно писать и для меня загадка, когда пишут «е», а когда «ять», «і» надо писать или «и». Зинаида засыпала меня вопросами, действительно ли я была в Испании? Разумеется, я этого не помнила. Не знаю, не помню, возможно, я об этом читала. Мы засиделись за полночь, потому что я рассказывала ей про Гауди все, что знала, а когда исчерпалась, с большим успехом сочиняла, уже сама не понимая, правда это или вымысел.
На Зинаиду мои испанские рассказы произвели большое впечатление. На Дмитрия – тоже.
«Ясный свет мой, Муза!
Как я был счастлив получить Ваше письмо! Оно показалось мне не просто увлекательным, но обворожительным, и таким неожиданным образом открыло Вашу натуру, что я не сразу смог взяться за перо и, признаться, до сих пор нахожусь под волшебным впечатлением. Мне кажется, я Вас узнал, понял, и в то же время не понял ничего. Все написанное Вами так живо, так странно, чарующе и так удивительно говорит о Вас как о человеке образованном, чрезвычайно любознательном, легком, неприхотливом и ни на кого не похожем. И я не знаю человека более загадочного и необычного. С нетерпением жду продолжения! В Барселоне я никогда не был, но слышал о ней как о городе непримечательном, грязном и полным трущоб. Как легко чужое мнение укореняется в нас и становится непреложным. Как хотел бы я посмотреть на Барселону, на «дом костей» и фонтан, меняющий форму струй и краски под музыку, понять, как он устроен. Я очарован этой неведомой Барселоной. Все это похоже на чудесные сказки Гофмана…»
– Боюсь, мы переусердствовали, стараясь его увлечь и заинтересовать, – сказала я Зинаиде.
Конечно, в Барселоне еще не могло быть свето-музыкальной фонтанной феерии, и сам город, вероятно, трущобный, ведь отстраиваться он начнет лет через двадцать, а Гауди, как я подозреваю, никакой не архитектор в настоящее время, а сопливый мальчишка.
– Почему переусердствовали? Он пишет, что письмо обворожительно…
– Я совсем не уверена, что написанное нами существует на самом деле. Хорошо, что Дмитрий не был в Барселоне, иначе он просто-напросто разоблачил бы нас.
– А Гауди? Вы же так хорошо и много рассказывали о нем! Вы же не могли это выдумать?
– Я и не говорю, что выдумала. Но я не помню, откуда все это взяла, что видела, что слышала или читала.
– И ладно. Хорошо, что он не был в Испании. Но он хочет продолжения, вы придумаете что-нибудь?
Придумывать не стала. Решила рассказать о Гранаде и об Эль Греко, который жил так давно, что уж здесь-то ошибиться было невозможно.
«Как человека с севера, меня, конечно же, поразило вечное лето. Белые города Андалусии! Там нет нужды отапливать дома, зато окна матовые, это спасает от летнего палящего и слепящего солнца. Возможно, в июле-августе здесь ужасная жара, зато декабрь подобен нашему прохладному июню. И все зелено, потому что много хвойных и вечнозеленых деревьев, листьями покрыты кусты и лианы, а некоторые цветут. Фикусы, известные нам как комнатные растения, оказались огромными деревьями Пальмы, акации в завитушках стручков, цветущая мимоза и алоэ растут на улицах. Агаву и опунцию сажают как изгородь. Не все платаны сбросили листву, но она по-осеннему пожелтелая. В Кордове я впервые увидела померанцевые деревья – дикие апельсины, которыми засажены целые улицы и бульвары южных городов. Есть пышнокронные, есть голенастые – на тонких длинных стволах круглые кроны. И все они густо усыпаны оранжевыми шарами. Испанцы не едят померанцы, но собирают и продают в Англию, а там из них делают варенье. На газонах цветут бархатцы, виолы и розы.
Гранада лежит в объятиях одетой снегами Сьерра-Невады, как раскрывшийся гранат, отсюда, как утверждают, и название города. Гранада – последний оплот мавров, здесь похоронены изгнавшие их Изабелла и Фердинанд, объединившие Испанию и пославшие Колумба в Америку. Здесь находится знаменитый на весь мир мавританский дворец с мраморными, покрытыми кружевной резьбой покоями, открывающимися во дворики, где журчат фонтаны, а в бассейнах резвятся большие красные и серые рыбы. Это сказочные сады с высоким лабиринтом из стриженого кустарника в виде стен с зубцами и арками, с самыми могучими кипарисами и очень крупными декабрьскими чайными розами – по одному роскошному цветку на кусте, поникшему с истомленным видом на длинном стебле. И во всей этой пышности, в соединении роскошной зелени с голыми белоствольными тополями и одинокими зимними розами есть какой-то щемящий оттенок грусти и строгости.
Самого города я почти не видела, гуляла по нему в темноте. Собор уже был закрыт. Мы прошли к нему по узкому проходу, освещенному лишь витринками сувенирных лавок, и попали на темную площадь, где резвились мальчишки, жонглировавшие огнями в чашках, привязанных к тросикам. От этой площади бежали вниз темные улочки, обозначенные лишь светящимися праздничными гирляндами, куда мы не углублялись. На эту площадь я возвращаюсь в своих снах, но мне так и не удается ни в собор войти, ни по улочкам спуститься, и я просыпаюсь среди ночи от печального чувства Неслучившегося. Это был наш единственный день в Гранаде. Мы торопились в гостиницу на встречу Нового года, где ждали изобильные столы, полные яств и вин. На каждом стуле лежал пакет с маскарадными носами на резинке, шляпой с полями, каской или феской, серпантином, бенгальскими огнями и бумажными гирляндами. Все нацепили гирлянды на шеи, надели носы, шляпы и приготовились встретить Новый год. У каждого прибора стояла розетка с двенадцатью виноградинками, их нужно съесть, когда часы бьют двенадцать раз и загадать двенадцать желаний. Я загадала двенадцать раз одно и то же. Потом начались танцы, но почему-то было грустно. А в ночном небе сияли далекие мелкие звезды. Может быть, летом они крупнее?
Хотела рассказать Вам, как испанцы встречают Рождество, как своеобразны праздничные украшения городов, соборы, рынки и повседневная жизнь, но письмо получается чересчур длинным. Завтра я отправлю его, а сейчас напишу еще одно, чтобы послать следующей почтой. Хочу написать об одном из самых гениальных художников – Эль Греко, что позволит мне вернуться в его город, в Толедо.
Сейчас ночь. Тишина. Огней в домах не видно. Здесь рано ложатся спать. И мне кажется, что никакой Испании не существует вовсе. Только в воображении своем я могу вернуться в те города, на улицы, по которым ходила, и те, по которым не довелось пройти, в те сады, сравнимые с райскими. Почему мы не счастливы там, где находимся, почему нам кажется, что счастье в другом месте и в другое время?
Буэнас ночес, друг мой! Это я пожелала Вам доброй ночи по-испански…»
Тут же мы взялись за второе письмо, потому что мной владело вдохновение. Вспоминая Испанию, моюИспанию, где огоньки бахромой свисали с окон и балконов и деревья были усеяны ими, словно светляками, где улицы украшали гирлянды из лампочек и толпился веселый народ, я была дома, в моеммире и времени, а потому глаза мои то и дело наполнялись слезами. Видимо, мое волнение передалось и Зинаиде. «Я не засну сегодня», – сказала она.