Сердце билось, как оглашенное, дрожали ноги. Словно в столбняке я стояла, не решаясь пройти вперед, и только поворачивающая в переулок телега и окрик: «Па-аберегись!» – заставили меня очнуться и прижаться к забору. И тут я услышала соловья. Это, без сомнения, был какой-то последний, не нашедший еще подружку, соловей с его посвистом и щелканьем. А потом в глубине переулка я увидела мужчину, и хотя рассмотреть его было невозможно, в страхе подхватила юбки и пустилась наутек. Неслась до Фонтанки, как сумасшедшая, боясь оглянуться, а когда оглянулась, вообще никого не увидела. Смех и слезы!
Где ты?
Где я?
Зинаида встретила меня с поджатыми губами, в лицо не смотрит. «Где была?» С невинным видом и честными глазами: «А где я могла быть? Прошлась по каналу». Недоверчиво и обиженно: «Я ходила к каналу». «Значит, разминулись. А что ты всполошилась?» Я ее приобняла и, подумав, поцеловала в нежно-пергаментную щеку. «Глупенькая ты моя, девчоночка, куда ж я от тебя денусь…» Она подняла на меня глаза. Выражение доверчивой надежды в ее взоре меня убивает. Я же постоянно хочу куда-нибудь деться. И сегодня хотела. В общем, обе растрогались.
«Муза, свет мой ясный! Наступил какой-то переломный момент, когда мне так много хочется Вам сказать, а сказать нечего, не преступив опасную черту. Вы наполнили мое существование непередаваемой отрадой и особым смыслом. Я уже привык к мысли, что состарюсь одиночкой над книгами и бумагами, в наблюдениях своих, и, конечно уж, не случится в моей жизни опьянения и восторга любви, сердечности и тепла семейного очага. В таковом умонастроении мне, по всем вероятиям, и следовало оставаться. Еще недавно я даже предположить не мог в себе каких бы то ни было романтических идей, и вот, как юноша, мечусь между умилением и тоской, неизъяснимая бодрость и прилив сил в один миг сменяются унынием, сомнением или нежной мечтательностью и сладкой надеждой. Как Амадис или Роланд, я готов стоять под Вашими окнами, даю волю воображению, хочу, чтоб душа моя вместе с Белышом перенеслась к Вам. Словно встретил я Вас после долгой-долгой разлуки.
В начале мая я завершил все свои дела в Петербурге, собирался к отъезду и теперь уж должен был добраться до дома. Меня задержало колечко, принесенное голубем, остановило, перевернуло мое существование. Колечко, как мне показалось, было знаком, неопровержимым доказательством возможного счастья. Не мираж ли это? Я боялся, что однажды Белыш не прилетит или объявится пустой, без Вашего письма, словно Вас никогда и не было. Больно заподозрить в Вас кокетство или игру. Или размечтался я о чем-то недостижимом или недостойном? Скажите, успокойте меня, я приму любой Ваш ответ. Как долго нужно ждать решительного объяснения? Впрочем, я уже объяснился яснее некуда. Теперь слово за Вами. Скажите: не тревожь меня своими излияниями, уезжай, – и я уеду, не обеспокоив Вас ни словом упрека. Простите за несдержанность и безрассудство. Преданный Вам безраздельно…»
– Что мы ответим? – спросила Зинаида, вид у нее был жалкий, затравленный.
– Я не готова отвечать!
Молча надела шляпку, перчатки и вышла на улицу. Зинаида ковыляла за мной, а я шла быстрее и быстрее, чтобы она отставала от меня на несколько шагов. Может быть, именно в такой момент крайнего душевного смятения и откроется мне волшебная подворотня? Я хотела оказаться в ней раньше Зинаиды.
Какая нелепица, я искала любовь, и я бежала от нее. И вот уже стройные колонны Казанского выросли перед глазами. В соборе я машинально перекрестилась и шла, вглядываясь в образа. Не знаю, что я искала, но перед строгой Богоматерью ноги мои сами подогнулись, и я рухнула на колени. «Господи, – взмолилась я, – верни меня домой! Я не могу терпеть эту неопределенность. Сделай хоть что-нибудь, Господи…» Наверное, к ней нужно было обращаться как-то иначе, она же, в конце концов, женщина! Но «дорогая Богоматерь» или «Дева Мария» тоже звучит как-то глупо…
Слезы на меня благотворно подействовали. Я поднялась и рядом восстала кучка тряпья, покрывавшая цыплячье тельце с уродливым горбом. Лицо у Зинаиды тоже было заплаканным. А по Невскому двигалась черная процессия: люди в черном, лошади в черных попонах с гербами; на повозке, под черным балдахином, черный гроб. Впереди и вокруг люди с дымящими факелами. Сзади ведут лошадь в длинной черной попоне. Эта сцена показалась мне чрезвычайно зловещей. Как в немом кино, все звуки пропали, а слышала я только цокот копыт той одинокой, осиротевшей лошади, участвующей в похоронах своего господина. Развернувшись, я бросилась назад, побежала по каналу, Зинаида кривобоко семенила вслед, но я не заботилась о ней. То временное облегчение, испытанное перед иконой Богородицы, улетучилось.
Ворвалась в дом, за мной запыхавшаяся Зинаида. Я не пустила ее в свою комнату, остановившись на пороге.
– Напиши. «Не уезжайте! Муза». Все! Других слов не знаю.
Ответ пришел в тот же день.
«…Останусь столько времени, сколько потребуете…»
28
Резко изменилась погода, пришла жара. Накануне вечером что-то странное творилось в атмосфере, и все домашние сошли с катушек. Во-первых, одноногий непьющий вдовец-типограф напился и устроил скандал с соседом-переписчиком из Пассажа, так что на усмирение был брошен Егор. Потом кто-то из кухонной подслеповатой ветоши заявил, будто видел в коридоре кота. Наверное, это была галлюцинация, потому что весь дом был обшарен, а кот не обнаружен. Потом Марфа шепнула мне, что пойдет к ворожее, не хочу ли я составить ей компанию? А почему бы и нет? Из любопытства.
– Только пойдем с Зинаидой Ильиничной. Но согласится ли она?
– Ей никак нельзя, – отрезала Марфа.
– Ладно, если мне приспичит, я и сама найду. Я помню про Матрешкину улицу и дом, где кабак и два подъезда.
– А про свой дом так и не вспомнили… – заметила Марфа, и мне не понравился ее тон.
Ночью мне приснился мой бывший возлюбленный, Юрик, которого давным-давно я не просто не жалела, не звала, не плакала, я его не желала и вообще думать о нем забыла. Во сне я самозабвенно с ним совокуплялась. А потом он куда-то исчез, что нисколько меня не расстроило.
Петербургская жара при большой влажности кого угодно сведет с ума. Окна в доме позакрывали, но теперь не из-за холода, а из-за духоты. Зинаида попробовала грохнуться в обморок, ее долго обмахивали платками и даже послали за доктором, но не застали дома, а Зинаида пришла в себя и тут же попыталась заставить меня писать письмо Дмитрию. Потом она заснула, я тоже прилегла, и приснился еще один сон. Будто бы меня спросили, хочу ли я увидеться с отцом. Разумеется, да. И я пошла. Похоже, это был Петербург, но места незнакомые, и я подумала, как же я встречусь с ним, если не знаю, где он живет. А потом мне пришла в голову другая мысль: неужели судьба меня ведет к заветной подворотне?
До подворотни я во сне так и не дошла. А проснувшись, стала думать, к чему бы этот сон? Не знак ли это? Но как же мне не хотелось выходить из дома и идти по ненавистному маршруту к Мещанской! Зинаида пребывала в крайнем раздражении, я в хандре и тревоге. Хорошо бы судьба не посылала мне загадочные знаки, а сама подсуетилась, чтобы произошло то, что положено. В конце концов я отправилась к Анельке покопаться в ее гардеробе и подыскать платье полегче и застала такое, что заставило меня забыть и о знаках судьбы, и о своих несчастьях.
Последнее время Анелька вела себя странно. То носу не высовывала из комнаты, то бродила по дому, как привидение, то жрала, как лошадь, то крошки в рот не брала. Я убеждала ее:
– Он вульгарный ловелас! Забудь его! Ты понимаешь, что он плохой парень? – Из Анельки рвались только бессвязные слова и рыдания. Ничего она не понимала. – Это надо пережить, – сочувственно говорила я. – Перемелется, мука будет.
Однако все оказалось гораздо хуже, и настолько, что хуже не бывает. Анелька сидела на полу над горшком, и ее выворачивало. Картина была столь очевидна, что только разброд в моей собственной душе не дал мне этого заметить раньше.