– Не все ли равно, – отозвался он.
Отодвинула его от топки, разворошила и по-новой сложила полешки. Загорелось. Коломяжский опыт сказался.
– Как у тебя это ловко получается.
– Да, но камин я не топила, как ты просил.
А он опять о Сведенборге. И чем больше я Ярика слушаю, тем меньше у меня надежд, что он отвалит.
– Ты уверен, что Сведенборг не был вольтанутым? Я не подозреваю его в обмане, но бесконечные воздержания, недоедание, недосыпание к чему только ни приведут… Провидцев много, но рассказывают все по-разному.
– Рассказывают, если разобраться, почти одинаково. Нестыковка получается, потому что не существует человеческих слов, чтобы об этом рассказать. А есть такие вещи, которые можно передать только символами, в зашифрованном виде. Сведенборг считал, что и Библия требует расшифровки. Его учение о соответствии…
– Это я уже слышала. Про расшифровку.
Ярик налил вино в разномастные бокалы, я разломала плитку шоколада, и мы переместились к камину. Он все говорил и говорил. Завитки огня напоминали листья хризантем, и я вспомнила, что существует гадание по огню. Стала всматриваться в горящие поленья и искать что-то похожее на фигуры. А в топке – руины, руины, горящие руины, конец света. Терпеть не могу сухое вино, им впору пельмени вместо уксуса поливать, но глубокий рубиновый цвет с искрами, если смотреть через бокал на огонь, очень красивый. И вдруг меня осенило.
– Слушай, а ведь Сведенборг очень боялся смерти.
Дико возмутился:
– Ничего подобного. Он не мог бояться, потому что все знал. Пугает – неизвестность.
– Вот именно! Потому он и придумал, что на Небесах у всех рай, даже у последних грешников свой рай, который праведники называют адом. Когда человек годами занимается самовнушением, он уже и сам верит во всякую лабуду.
– Прежде всего, он верил в Бога!
– В какого-то своего.
У меня болела голова. А Ярик продолжал вещать о духовидце, и я снова подметила, как ему нравится говорить и слушать себя и думать, какой он умный. Сначала равнодушно, а потом с некоторым раздражением, смотрела на короткий, по-девичьи аккуратный носик, безвольный подбородок, пушистые, как мох, волосы, наметившиеся залысины. Очень скоро от этого пушка на голове ничего не останется и будет он совсем лысый. И вдруг, без всякого перехода он сообщил, что хочет меня.
Вот оно и свершилось! Я сказала, что тоже хочу, но нельзя. Он возразил: ничего страшного, когда нельзя, но очень хочется, то можно. А я ответила: мы не должны, потому что у меня там какая-то сыпь.
Он в лице изменился. Изменишься тут. И черт меня дернул такое ляпнуть. У меня часто слова опережают мысли.
– Шутка юмора. Чего ты так перепугался? – хотела его успокоить. – Чесслово, пошутила. Нет у меня никакой сыпи, хочешь, сам посмотри.
Прямо шарахнулся от меня, а потом засобирался, засобирался и отвалил. Почувствовав себя в безопасности, я пробовала его остановить, но он сказал, что успевает на последнюю электричку.
Закрыла за ним дверь на задвижку, и на меня напал дикий смех, а потом стало очень грустно. Что же я за идиотка такая!
Допила кисляк. Принесла пиво из валенка и тоже допила. Мерила шагами чужую комнату на чужой даче, хотела выйти на улицу, но взглянула на серую дверь с паутинкой трещинок, и почему-то взял страх, несмотря на то, что ночь белая. Будто кто-то пеленал меня серым, волокнистым, липким, а там, где солнечное сплетение, образовался комок, мягкий, как ветошь, но тяжелый, как камень. Уже и ходить не могла быстро, ноги не слушались, опустилась на колени, пригнулась, задом стала заползать под кровать, в самый угол, трясущейся рукой покрывало опустила, вжалась в стенку и завыла утробно, не своим голосом. Долго ли это продолжалось, не знаю, я и потом под кроватью сидела сколько-то времени. Выползла червем, в пыли, поднялась – все тело дрожит, ноги не держат, а так вроде бы ничего.
Легла на кровать, ничего не ощущала, даже равнодушия, полное ничто и, наверное, заснула или задремала, а потом живот заболел, я легла на бок, свернулась, как эмбрион, кулаком больное место прижала. Слезы лились и лились. Господи, как же быть! Да помогите же кто-нибудь! Помогите, плиз-з-з…
21
Спала или дремала, не знаю, но, проснувшись, ощутила только слабость. Вспомнила вчерашнее, и стало нестерпимо стыдно. Что же я такое учудила? Это было не просто глупо, это мерзко. Стыдно, стыдно… Завернулась в одеяло, долго пыталась опять заснуть. А потом приснился сон.
Какое-то открытое пространство, под ногами утоптанная земля, над головой большое серое небо. Погода тихая, теплая. Много народа, кучкуются, что-то обсуждают. Кто-то в стороне стоит в задумчивости. Я вглядываюсь в людей и вижу Зазу, она разговаривает с какой-то девочкой, и вдруг, без музыки, они начинают танцевать вальс. Знакомые фигуры – мужчина и женщина, под ручку идут, но кто они, не могу вспомнить. Вдали туман, деревья, и там я нахожу Германа, он смотрит на меня, но не идет навстречу, и я робею. А в толпе – Муза. И она здесь?! И тут меня осеняет: эта парочка, что прогуливается под ручку, это же моя прабабка и Хармс. Как же я раньше не сообразила? Наконец-то я поняла, куда попала.
Иногда бывает все равно «ту би ор нот ту би», но тут меня охватывает уныние, растерянность, разочарование… И одиночество, которое я испытываю, угнетает, но у меня и мысли нет пойти к своим, поискать утешения. Вижу знакомого парня из Мухи, потом отца. На руках у него ребенок. Неужели мой брат?! Это уж совсем ни в какие ворота не лезет. Похоже, со всеми нами что-то случилось, какая-то катастрофа. И лишь когда я обнаруживаю в толпе маму, то внезапно успокаиваюсь. Я обниму ее, и рассеются страхи. И я иду к ней, но натыкаюсь на Сведенборга. Не представляю, как узнала, что это он, ведь я не видела его портрета. А похож он был на Фрейда, на ту фотографию из музея сновидений: старый, с седой бородкой, в очках.
– Вы знаете, кто все эти люди? – спрашиваю его, и он утвердительно кивает. – Они умерли?
– Кто умер, а кому предстоит. Вот, например, эта женщина – он показал в толпу, – умерла пятого декабря тысяча девятьсот семьдесят второго года в возрасте сорока пяти лет от гнойного перитонита. А юноша, что рядом с ней, погибнет в автокатастрофе в две тысячи двенадцатом году вместе с женой и двухлетним ребенком. Хотите узнать год и день своей смерти? – Лицо его странно двоится, как на фотографии в музее, или в глазах у меня двоится?
– Ни в коем случае! – умоляюще говорю я. – Но я хочу знать, что случилось со Славиком? Жив он или нет?
Сведенборг еще не успел ответить, как я увидела, что Славик бежит прямо к нам, руками машет и что-то кричит. Тут что-то отвлекло меня, всего на миг, но исчез и Славик, и Сведенборг. А я бросилась искать в толпе маму и, уже пробудившись, пыталась вернуть сон, чтобы продолжить поиски.
Что же такое мне приснилось? Может, Страшный суд, куда собрались живые и мертвые? Я старалась припомнить весь сон от начала до конца и, возможно, найти в нем какой-то тайный знак. Не зная, как унять тревогу, хотела позвонить матери, чтобы услышать ее голос, но на мобильнике почти не осталось денег: мне можно позвонить, а я не могу.
Не знала, чем себя занять. Решила нарисовать свой сон, пока не поняла, что это невозможно, и трудность не только в композиции. Не все можно передать при помощи рисунка. Тогда я открыла страничку, где писала о том, что хочу, и добавила: « хочу домой» и еще « увидеть брата», второй раз, потому что я уже раньше хотела этого. Совсем поздно позвонил Ярик и сообщил, что приезжает его мать и нужно освободить дачу. Помолчал и спросил, не расстроилась ли я? «Прям слезы градом», – ответила ему и постаралась сардонически рассмеяться. И это вместо того, чтобы сказать «спасибо» и «прости за вчерашнее безобразие».
22
Не помню, как пережила эту ночь. Утром написала Ярику записку в смысле «прости-прощай», помыла посуду, подтерла пол и оставила ключ в тайном месте – под крыльцом. Вот и все.
Я ехала домой. Ключа от квартиры у меня не было. Решила так: если Муза не откроет, буду ждать под дверью, пока мама не придет с работы. Миллион мыслей: а вдруг она не пустит меня домой, а вдруг я сама не смогу там жить…