Вдруг стало спокойно. Из отделения Фелли вышла очень бодрой, и прямо в ужасной больничной столовке быстро и жадно наелась – впервые за последнюю неделю. Осоловев и приятно отяжелев, позвонила на работу, сообщила, что больна и будет больна денька три, добрела до машины и медленно, безмятежно поехала домой – поразмыслить.
И вот сидит мальчик – а если присмотреться, какой нафиг мальчик? – да он старше тебя лет на десять, просто маленького роста совсем и юркий, и из-за этого кажется ребенком в полицейской форме, попрыгучей мышкой, Дэн говорил – дразнят его на работе «Муад'Диб». Сидит, глаза горят, рот приоткрыт – ловит, ловит каждое слово Афелии Ковальски, добровольно пришедшей сдавать своего работодателя, а вернее, работодательницу, а вместе с ней – всю студию «Глория'с Бэд Чилдрен», и весь отдел стоит сейчас по другую сторону одностороннего зеркала и слушает, как Ковальски, которую все, ну абсолютно все они привыкли видеть подвешенной или связанной, со слезами на щеках, с железными зажимами на багровых от крови сосках – но не такой, как сейчас, не такой прекрасной, спокойной, самоуверенной: «Здрасьте, я хочу заложить мою великую покровительницу и любимую подругу, мадам Глорию Лоркин». Совсем, кажется, звезда «Черной метки» и «Алмазной крови» пошла вразнос: сначала так отпиздила своего дядюшку, что… (все знают, все; за стеклом хихикают: «Такая хоть бы и отпиздила, лишь бы в спальню пустила…»), а теперь, значит, так разосралась с собственной мадам, что пришла сообщать чрезвычайную информацию в обмен на собственную неприкосновенность. Что ж, за полдня уладили со Скиннером неприкосновенность – и вот Афелия Ковальски, косу на руку наматывая такими движениями, что у всего отдела колом стоит в штанах, сообщает, что мадам Лоркин (по документам – Лилиану Бойко) надо арестовывать немедленно, срочно, прежде всех – потому что чилли, конечно, много кто снимает, всех не арестуешь, но вот чтобы люди гибли на площадке – это, знаете…
Сержант Энди Губкин, Муад'Диб – ай, повезло тебе; Дэн пять лет досье собирал, а приказ об аресте будешь ты выписывать, и дело будет – твое, и лавры будут – тебе, и Фелли, кстати, всячески дает понять, что она этому совсем, совсем не рада, потому что она и так умирает от сострадания к дорогому дядюшке, – но выбора, выбора у нее нет, тянуть нельзя; к моменту, когда дядюшка выйдет из больницы и начнет свой джихад, она должна быть в юридической не-при-кос-но-вен-нос-ти – а физически… Ох, ну, лучше не думать пока. Физически вряд ли все-таки он…
– Так что же, мисс Ковальски, вы хотите сказать, что в студии снимались люди, не подписавшие договора о добровольности?
– Нет. Договоооор подписывали все. Но в договоре не значится, что сцена может выйти из-под контрооооля, – а сцена… всегда… мооожет… выйти… из… под… контроля… – (Косой – ап! – и все сглатывают слюну; вот зараза, думает сержант.)
– И часто ли сцены выходили, как вы выражаетесь, из-под контроля?
– На моей паааамяти – дважды.
– Дважды?
– Да, дважды.
Бедный Дэн, думает Энди Губкин, он бы душу продал за это дело.
Бедная Глория, думает Фелли, я этим делом душу дьяволу продаю.
Глава 85
– И все-таки они твоя семья, плюша. Я не знаю, что ты себе думаешь про Адель, но ты же любишь дочку?
Идиотка. Ладно, она в целом не идиотка, но когда напивается – ну фантастическая, космическая идиотка; это, значит, вот что у нее в голове, когда она трезвая, да?
– Ты, дорогуша, скажи, пожалуйста, прямо, что не хочешь со мной жить, а не рассказывай мне о моей любви к моей дочке!
– Плюша, я хочу…
– И поставь наконец бутылку!
Ставит так, что бутылка едва не падает; придерживает и ставит ровно: у нее едва хватает сил вытащить из-под бутылки кончик штопора.
– Виталичка, я хочу с тобой жить, но дело в том, что это неосуществимо, это даже я понимаю – мы не можем.
– Почему?
– Ну сам скажи – почему?
Вот сейчас мне искренне хочется ей заехать. По морде так заехать, легко и со вкусом, чтобы даже крякнуло чуть-чуть под рукой… Потому что она знает – почему, и я знаю – почему, но если она скажет – почему, то она получится очень, очень мерзкой девочкой, совсем нехорошей, а если я скажу – почему, я окажусь хорошим и рассудительным, но доведенным до состояния раздавленного червяка, и она, девочка моя, выбирает второе – ну что за идиотка!