Ждал только платформы с педоморфами – непонятно почему, но хотел посмотреть. Совсем, кстати, не понятно, почему, по-настоящему не понятно: как ванильщика, его интересовали только неморфы, как игрока – только гимнастки – и, опять-таки, неморфы. Может, сейчас хотел посмотреть на этих, морфированных, из-за истории с той бедной девочкой-полицейской, как ее, а может, из-за недавнего скандала на ринге – дома, в Праге, Хопчик ввел новенькую, которую раньше никто не видел, сказал, что перекупил ее у кого-то там, новенькая была диво как хороша, но уже на третьем ее выступлении кто-то заподозрил неладное, затребовал экспертизы – и девочка оказалась удивительно удачно сделанным педоморфом. Хопчику тут же, на месте, по старой традиции обрубили пальцы – это Волчек смотреть не стал, вышел. В Лос-Анджелесе приличных гимнастических рингов целых три, и все очень хороши – единственное утешение Волчеку здесь, – но они фактически раз в неделю каждый, а в остальные дни как жить? Волчек выиграл в четверг более семисот азов, но играл неинтересно: ставил на Меладзе, и так всем было ясно, что она победит, и против нее ставили только те, кто надеялся на катастрофу: ногу сломает, сорвется в истерике, поскользнется, наконец. Не поскользнулась и ногу не сломала, но и ставки делили на большой раунд, и в целом скучно было. Странно: Волчек в какой-то момент понял, что хочет, чтобы сломала. Понял, что не полетом ее наслаждается и не тем, какие странные узоры создает серебряное тело, обвитое черной трепещущей лентой, – наслаждается выражением страдания на личике, напряжением и периодически мелькающим чистым ужасом – когда, видимо, есть наносекундная опасность ошибки. После этого выступления впервые не смог бы в деталях разложить его на пируэты и приемы – не заметил и почти не запомнил. Запомнил личико, натяжение мышц, капли страдальческого пота… и желание, чтобы она упала, свернула себе шею, переломала ноги, руку вывихнула и рыдала, по-настоящему, слезами рыдала, кричала бы и плакала… Даже сейчас, три дня спустя, Волчек передернулся и вдруг почувствовал неожиданно набухший член. Смутился как-то по-мальчишечьи и подивился, кстати, – всегда была чистая эстетика, никогда у него на этих плоских, дебильных, восхитительных гуттаперчевых кукол ничего не стояло.
Удалось потихоньку спуститься под эти прекрасные размышления, почти к самой ложе, в первый ряд фактически – все уже орали, танцевали и бушевали, и никому не было дела до билетов и предписанных ими мест. Платформа с педоморфами уже показалась вдалеке – ужасно оформленная, как все эти платформы, какие-то цветы, деревья, гигантские плюшевые медведи, надо всем этим – голографический блистающий звездный дождь – словом, похабная педофилическая гадость. Пока подъезжали, Волчек вглядывался и дивился себе – собственно, с чего бы у него этот интерес? Наконец стало хорошо видно – педоморфы поплыли мимо, все разодетые в детские комбинезончики, каких настоящие дети не носят уже лет сорок, все с игрушками и яркими детскими книжками, машут ручками и что-то даже скандируют, слов не разобрать. На первой платформе шесть человек, три девочки, три мальчика: один совсем белокурый ангелок, два других погрубее – традиционная проблема педоморфов, все-таки взрослый череп, у мужчин это трудно скрыть, очень меняется форма. Зато девочки прелестные, одна толстенькая, в короткой юбочке, из-под которой видны круглые, пухлые коленки, – Волчек аж подскочил, когда кто-то прямо у него под ногами истерически завизжал: «Мамаааа! Мы тууууут!» – мальчик лет пяти махал и вопил проезжающей мимо платформе, и стоящий рядом с ним мужик лет сорока, огромный и небритый, восторженно заорал: «Огогогого! Диксииии!! Мы туууут!» – и толстенькая девочка яростно замахала им в ответ и послала крепкий воздушный поцелуй.