Волчека передернуло. Магия испарилась. Две других «девочки» – хрупких, яркоглазых, танцевавших вместе под ритмические хлопки публики в первых рядах – уже не порадовали его ничем, он видел в них кривляющихся сорокалетних теток, было стыдно и неприятно. Обогнув мужа и сына толстенькой Дикси и почему-то постаравшись никак к ним не прикоснуться, Волчек выбрался в проход между трибунами и побрел наружу, к выходу. Ему не нравились искусственные девочки, это уж точно. «Мне нравятся только настоящие девочки, – думал он, пока, оттянув воротник джемпера, чтобы хоть немного остыть, шел к ближайшему киоску «Сабвея», – мне нравятся девочки, о которых я знаю, что они маленькие девочки и ничто другое; мне не нравится, когда они приплясывают с кукольным мишкой в руках, а нравится, когда они напряжены, страдают, напуганы, смертельно боятся не угодить, допустить ошибку, сделать что-нибудь не так, понимая, что это грозит им болью, наказанием, еще…» Тут Волчек представил себе в деталях одну из самых сильных сцен, виденных им в жизни, – как падает, плохо приземлившись из двойного кульбита, Галля Курных, как медленно скользит тонкая ножка по черному покрытию пола, как округляются от ужаса ее глаза – и как стоящий рядом с ним человек в белом костюме и тонкой белой повязке на голове истошно орет, срывает с пальца золотой перстень и кидает его, больно задевая Волчека локтем, – и в следующую секунду Волчек видит, как Галля вскидывает руки, еще даже не успев упасть, и раскрывает рот в диком крике, и из ее живота фонтаном выплескивается струя крови, распадаясь на тысячи искрящихся брызг, и часть этих брызг падает Волчеку на рубашку…
– Кетчуп?
Волчек резко очнулся: девочка из «Сабвея» закончила варганить его гигантский бутерброд и настойчиво требовала ответа: класть ли в него кетчуп? Волчек вздохнул, помотал головой и взял бутерброд неверными руками. Доковылял, упал в пластиковое кресло, как нашкодивший школьник, прикрыл пах шарфом, чтобы никто ничего не увидел. В ушах стучало сердце, мелко подрагивали пальцы.
Глава 99
– Когда я говорю: «Новый фильм с Афелией Ковальски», я испытываю волнение, какого мне не доводилось испытывать в последние пятнадцать лет…
Кой черт он сказал «пятнадцать лет»? Все, все на хрен; ничего не осталось от премьерного настроения, от сладостного триумфа; ничего не осталось от ожидания визгов, и восторгов, и аплодисментов, и мягко разливающегося тепла, когда на экране твое собственное тело, прекрасное и совершенное, когда… «Пятнадцать лет» – сказал, идиот, и все как рукой смыло; может, специально, нарочно сказал? Что такого было у него специального пятнадцать лет назад, у этого сморчка?
– …когда наша студия выпускала на экраны фильм, масштабы звездности которого мы только предполагали – но не смогли по-настоящему вообразить и предсказать…
Кто мог вообразить и предсказать, что мое заявление об убийствах – вернее, о смертях, гибелях, ох, как еще назвать, чтобы снять флер умышленности и злодейства? – что моя выдумка, про которую я была твердо уверена – Глория, конечно, от таких нелепых инсинуаций отмажется в полтычка, – что все это, нагроможденное мною, чтобы полиция начала рассматривать дело поскорее, пока Дэн не… кто мог подумать, что за этим правда стоит?! Я – не могла! Слышите, я – не могла! Я не знала! Не представляла себе! Ни на секунду! Потому что всегда, всегда, все было – safe! Sane! Consensual! Врач на площадке – всегда! Вопрос о самочувствии перед съемкой – всегда! Лучшее оборудование – всегда! Я – не знала, никто – не знал! Как объяснить ей теперь, что я не знала? Как ей теперь это доказать?
– …И вот уже во второй раз…
Во второй раз за последние несколько месяцев меня отказываются видеть те, к кому я прихожу с объяснениями и извинениями, – не многовато ли? Глория отказалась видеть меня в тюрьме. В предварительном, как они выражаются, заключении. В постоянном ей грозит пятнадцать лет: убийство непреднамеренное, да, – но ведь многолетнее укрывательство! Ад. Это ад. Это невозможно все вообразить, я не могу все это вообразить. Не уверена, что адвокат передал ей мое письмо, – может, она запретила передавать мои письма; по крайней мере, он утверждает, что передал, но она не передала мне никакого ответа – может, отказалась читать? Если бы она хоть немножко подумала… Если бы… Мне еще свидетельствовать, говорят, суд через три недели – первое слушание, мне еще там клясться, что – случайно, что – ничего не знала, но адвокат ее говорит, это не поможет, не может помочь, бесполезно, потому что все уже раскопали, – но там-то она обязана будет меня услышать. Выслушать. Хотя бы это.