Так что у наф вполне кинематографичефкий край и, я надеюфь, что не рафочарую ваф не только фвоими, так фкафать, данными, но и актерфким талантом. Вы, Фаша, надеюфь, профтите мне такую фамонадеяннофть. Фнаете, как я говорю фвоим ученикам: «Плох тот лейтенант, который не мечтает фтать генералом». Я и фына фвоего, кфтати, так вофпитываю, Офипа. Очень фпофобный парнишка, люблю его бефумно. Ефли вы фадержитефь у наф, я ваф ф ним пофнакомлю обяфательно. Нет, не в фмыфле работы, конечно, он-то, тьфу-тьфу, в этом качефтве вам не будет интерефен. Профто по-человечефки пофнакомлю, пофлушаете, как фтихи читает, – тринадцать лет, а Бродфкого буквально фтрофами наифуфть фнает! Впрочем, я фаболталфя: давайте к делу. Я, чефтно говоря, немного волнуюфь, подойду ли я вам, как человек, фтрадающий клаффичефкой болефнью руффкой интеллигенции.
У Лиса с Волчеком было внятное и однозначное ощущение, что вся комната залеплена витиеватой болтовней этого козлобородого интеллигента и что клочья болтовни торчат у них обоих в ушах.
– Классическая болезнь русской интеллигенции, дорогой Евгений Степанович, – это хроническое бессилие, – сказал Волчек, подавляя желание послать разговорчивого кандидата в актеры к чертовой матери.
Тот засмеялся и вдруг оказался очень обаятельным, и Волчек наметанным глазом кастера подметил большую потенциальную киногеничность этого человека – только на что нам его киногеничность, если окажется, что он совершенно нормальный? Потому что на первый взгляд он совершенно нормальный, и если у него под галстучком-костюмчиком не обнаружатся дивной красоты перья или член не обнаружится в левой штанине свернутый в четыре раза, то может он кормить жену и Осипа своей нереализованной киногеничностью.
– Нет-нет – на фамом деле у меня, профтите за каламбур, яфык без кофтей во вфех, фнаете, фмыфлах флова – клаффичефкая болефнь руффкой интеллигенции.
И тут тоскливое существование Волчека и Лиса, за полтора месяца поездки не добившихся ничего, ни-че-го-шень-ки и уже ни на что в этом мрачном Смирновске не рассчитывавших, озарилось небесным светом. Ибо язык у Евгения Степановича Грызевого оказался без костей, без упрека и, кажется, без конца. Прекрасный этот язык достигал первой пуговицы двубортного пиджака, казался то алым, то бледно-розовым, сгибался и разгибался ловкой змейкой, тугим колечком скручивался и жгутом завивался то вправо, то влево, и Лис с Волчеком сидели, оцепенев от такой идеальной, такой удивительной красоты, и Волчек тихонько встал из-за стола и подошел, завороженный, к гордо стоящему по стойке смирно, закатившему очи и руки прижавшему к бокам Грызевому, чей язык продолжал извиваться и бушевать, очаровывать взор и радовать сердце, и потрогал этот язык, и даже осторожно просунул палец в услужливо сложенное колечко, а потом посмотрел свой палец на свет, и палец его поблескивал в мягких лучах смирновского солнца, как царский скипетр.