Побольше точек для солидности, так.
Бедная Нина, действительно, что у нее со слухом, всегда ли так было? Заняла ей место и даже принесла поднос с едой, вот она будет рада такому вниманию. Заботиться - это приятно, тем более о друге. А любовь… Владимир спросил тогда, что для меня любовь, ну уж точно ни эти мои выкрутасы, побег среди ночи и СМСки… А что тогда?..
Столовая набухает, студенты торопятся, занимают места и летят скорее наполнять подносы пресным капустным супом и гречкой, вымазанной подливой.
Вибрация разносится по столу - сообщение мастера: «Да ты тоже извини, психанул, сама понимаешь, некоторые вообще не работают, ничего не делают. Вот я и злюсь на них, прости Алиса».
Улыбаюсь — пока надрывается резкий звонок с урока. Толпы голодных студентов встают в длинный бурный многоголосый поток очереди за бесплатной горячей едой.
Вот и Нина садится возле, лицо ее как всегда, треугольное, серое, очень даже симпатичное, но портит какой-то странный запуганно-брезгливый взгляд, ну вот такая она, видимо нелюдимая, зато мы любим говорить о литературе, текстах и любви. Широко улыбаюсь ей, придвигаю порцию к ней поближе:
— Привет, как дела?
— Все хорошо, привет! Ну что? Как ты? Как рассказ? Написала или на выходных будешь? — говорит она, наспех засовывает еду в рот, косится на меня, щурится.
— Наверное, на выходных, — моя улыбка затухает, скольжу глазами по столу, а пальцы выстукивают нечто нервное на воображаемом пианино:
— Слушай, знаешь… я перевожусь на заочку, у меня нет возможности учиться и работать одновременно. — стараюсь говорить радостно, хотя мне и грустно, но улыбку все равно надеваю, нечего еще жалеть меня, — Ну ничего, мы все равно сможем видеться, по вторникам, на мастерстве. Не переживай.
Ее лицо кривится от отвращения:
— А ну понятно, лениво наверное?, — говорит она, выстраивая пирамиду тарелок и приступая ко второму.
— Чего-чего? — настороженно говорю я, сжимая пальцы ног с силой.
— Да ты на уроках постоянно в облаках, — для убедительности она делает круг вилкой, — витаешь, тексты не пишешь, за тебя мастер все делает!
Пытаюсь найти на ее лице хотя бы след улыбки, но нет, ее лицо пылает раздражением. А я пытаюсь подобрать слова, но ничего не нахожу, выдаю единственное:
— Что за бред ты несешь?
Нина тычет пальцем в меня, с брезгливым раздражением:
— Вот опять этот твой надменный взгляд! Ты сама мне говорила, что отсылала ему текст.
Тут я прыскаю со смеху, представляю, куда меня пошлет мастер, если я ему такое предложу:
— Да, на проверку, думаешь, ему заняться нечем, он за меня писать будет, думаешь?
— Ну конечно… И это…— показывает на мои ногти, — Денег у нее нет, живет в шикарной квартире, с собственной ванной комнатой, а у меня дома даже воды нет, а в общежитии общая душевая на первом этаже…
— Да хватит, ну, ты издеваешься?— мои щеки полыхают огнем. Нервно оглядываюсь на соседние столики.
— А одежда, обувь новая, — дергает меня за рукава — и не на рынке покупаешь! И все плачешься о своей грустной печальной жизни!
Ее лицо, тихое и спокойное, забитое даже некогда, окрашено в краски злости и отвращения, я моргаю, думаю, может пройдет и чувствую, что глаза наливаются ручьями слез, рефлекторно провожу по щеке рукавом:
— Да я бы с удовольствием жила бы в общежитии, но так как я из Москвы мне его бесплатно не предоставляют, — хватаю ее за руку и встряхиваю — Ты с ума сошла что ли?
Вырывает свою руку резко — будто дает пощечину:
— И в мужика того тоже влюбилась, видите ли ей бедные студенты не нужны. Аж тошно!
Ее глаза сплошной яд и злость, сердце мое бешено мчится куда-то, подальше, чтобы не видеть и не слышать подобное. Но говорю тихо, спокойно, пытаясь нейтрализовать ее яд:
— Я такого не говорила. Он друг отчима, давний…
Осекает меня, металически бряцнув вилкой по тарелке:
— Ну и что что не говорила, я не глупая, сама все вижу и понимаю! У тебя все на лице написано.
В ушах булькающий шум, поднимаю с пола сумку, беспокоясь, как бы она не врезала мне в лицо. Оглушено смотрю по сторонам, проглатывая воздух ртом я. Кирилл проходит мимо нашего столика и кивает нам. Его взгляд замирает на мне. Нина довольно улыбается, щеки ее пропитываются румянцем: «Привет, как дела, садись.»
Отодвигает стул для него. А голос у нее такой елейный и добрый, будто не было всех этих слов, сказанных мне, вбитых в меня.
Он заглядывает в мои глаза, дергаюсь и резко встаю, будто гонимая собственным стуком сердца: «Кирилл, слушай, пойдем, пойдем скорее».