выполнять всякие разные поручения.
— Алиса!
Голос мамы разрезал воздух и хлестнул меня по ушам. Ах да, это я Алиса Павловна. Дверь открылась, как раз тогда, когда я только успела резко встать и более менее прийти в себя от головокружения.
— Ты все еще тут? Опять расслабляешься? Иди уберись в кабинете отца.
— Но он…
— Да он будет не в восторге, но там такой ужас, и он как раз ушел, а я не позволю, чтобы кто-то думал о нас, будто мы неряхи какие-то. Он…
— Почему будто, - прошептала я, выходя из комнаты.
— Побурчи еще…
Открываю дверь кабинета и чуть ли не плачу от объема работы: на заляпанном кофейными разводами столе лежат окурки со следами зубов и табачные листья. Несколько пустых с остатками кофе кружек и слипшихся фантиков. Еле сдерживаю приступ тошноты. Почему бы родным детишкам не убраться, но да, им же нужно ходить на кружки и готовиться к школе, экзаменам, они же принцессы, а я — я весьма посредственная уборщица, бесплатная — за еду и жилье. Кабинет просто огромный, все эти книжные шкафы с пола до потолка, к которым он, кстати, запрещает приближаться всем. Эти статуи и сувениры, склянки, часы покрытые многолетней пылью. И стены обитые красноватого оттенка деревом — все это в детстве всегда создавало впечатление какого-то логова колдуна. А сейчас, сейчас мне это все просто кажется накопительством.
Сажусь за стул и начинаю скидывать весь мусор в пакет:
— Боже, он отвратителен, — шепчу я.
Убираю липкую пачку презервативов в верхний шкафчик стола и замечаю стопку документов с именем Владимир. И какие-то фотографии. Ого, интересно! Только я тяну руку, чтобы получше рассмотреть, Дверь открывается и на пороге стоит он, Николай. Я и не заметила как он располнел, бордовый пиджак едва ли не трещит по швам и совсем не прячет круглый живот. Николай входит и говорит короткое вон, в дверях я сталкиваюсь с мамой, она уже накинула еще махровый халат поверх шелкового.
Пошатываясь на каблуках она подошла к окнам и раскрыла их все по очереди, причитая, поджимая вымазанные неровно красным губы: «Это невозможно, тут невозможно находиться. Все прокурил, все. Ради бога, перестань превращать комнату в хлев.»
Я торопливо захлопываю тяжелую дверь, чтобы не слушать их ругань. Они в последнее время постоянно ругаются обо всем и об одном и том же. Не стоит им мешать. Еще чего доброго и меня облаят.
Смотрю на серебряную стрелку часов в коридоре, пятнадцать минут второго. Время ползет, а я надеялась, что вся эта уборка мне хотя бы поможет приблизить встречу. Провожу пальцами по шершавым шелковым обоям в коридоре и и глажу статуэтку в нише стены. На счастье, не то чтобы я в это верила…
Заныриваю в свою ванную комнату и запираюсь. Смываю с рук едкий запах кофе и влажного табака. Ловлю рукой пену мыла сидя на краешке ванной. Включаю воду. У меня крошечная ванная комната с маленькой ванной, в ней нельзя вытянуть ноги, но зато никто не будет выгонять меня отсюда.
Писклявый голос мамы и стук в дверь моей комнаты:
— Алиса, что ты там делаешь? Иди сюда.
Ну или почти, никто. Нехотя покидаю свое укрытие, оставляю воду создавать пенные горы. Мама стоит с воняющим хлоркой средством в руках и с губкой:
— Алиса, вымой гостевую ванную комнату и можешь начать собираться. И не выключай подогрев пола.
Покорно беру все и захожу снова в гостевую комнату, возможно, в скором времени его комнату. Ловлю стайку мурашек на спине представляя его на этих шелковых темно-синих простынях. И открываю дверь в ванную комнату. Огромная ванная стоит на возвышении, неподалеку унитаз, биде и еще душевая кабина. Снимаю тапочки и носки и прохожусь босыми холодными ногами по теплому полу, жмурюсь. Рассыпаю средство везде, где только можно, и начинаю чихать. Белый едкий порошок разъедает глаза и руки, пока я тру и без того белые поверхности ванной, унитаза и душевой кабины. По щеке бегут слезы. Больно и несправедливо, заниматься дурацкой домашней работой, пока все остальные занимаются своими делами. Бросаю тряпку на крышку унитаза. Вот бы залезть сейчас в ванну это и включить гидромассаж…