Открываю дверь и выхожу, сталкиваясь в дверях с сестрой. Хватаю её за руку и шепчу:
— Зачем ты всем рассказываешь, что я влюблена в Владимира?
Она ловко вырывается и идет в сторону своей комнаты, говоря:
— А? Что такого? Это же правда, у тебя много лет всё на лице написано.
Она с силой открывает дверь своей комнаты и поворачивается ко мне лицом. Я вижу её красные, заплаканные глаза, подхожу ближе, пытаясь заглянуть в ее голову, и даю понять, что хочу зайти в комнату. Она заходит внутрь, и я — за ней.
Все вокруг слишком идеально — как будто каждый предмет стоит на своем месте. Кровать аккуратно заправлена, одеяло натянуто так ровно, что ни одна складка не нарушает его поверхности. На подоконнике идеально выровнены горшки с цветами, листья которых кажутся вымытыми и блестящими. Даже воздух здесь словно застоялся, слишком чистый, без примеси хоть какой-то жизни.
Я оглядываюсь и вижу её рабочий стол — несколько аккуратно сложенных тетрадей и ручка, идеально параллельная краю стола. Полки с книгами не пылятся, ни одна книга не вытащена наполовину, все стоят ровно, словно давно никто не осмеливался прикоснуться к ним.
Она садится на край кровати, не поднимая на меня глаз, её плечи едва заметно дрожат. Её лицо бледное, губы сжаты, а глаза будто впали в тесные ямы. Её пальцы нервно теребят край подола платья, и я замечаю, как её дыхание становится поверхностным и прерывистым, словно каждый вздох даётся с трудом. Она делает шаг назад, словно пытаясь отгородиться от меня невидимой стеной, и на мгновение её лицо искажается гримасой.
— Ангелина! Что с тобой? — тихо спрашиваю я, она резко отводит взгляд, её руки дрожат, как у человека, который пытается подавить сильное отвращение.
— Вот только не делай вид, что тебе не наплевать, — говорит она, её голос полон горечи, а тон — почти злобный.
— Мне не наплевать! — отвечаю я.
Она смотрит будто я всего лишь пустое место:
— Ходишь всё с папой, шушукаетесь, вечно вдвоём, мне он даже пяти минут в день не уделяет, — она кривится.
— Я… я просто пытаюсь хоть как-то тут выжить, — отвечаю я, понимая, как жалко это звучит, и не передает всех проблем.
— А… это теперь так называется? — в её голосе сквозит сарказм, и она отворачивается, её плечи едва заметно содрогаются.
— Что это? — спрашиваю я, чувствуя, как моя ярость вскипает.
— Слушай, серьёзно, иди отсюда. Не общались и нечего начинать, ты можешь делать что хочешь, только не изображай из себя заботливую сестру, — шипит мне она и сгибается словно от боли.
Я встаю и направляюсь к выходу, останавливаюсь и бросаю ей:
— Знаешь, но и ты никогда меня не поддерживала, так что о сестринских качествах не тебе говорить!
Хлопаю с силой дверью. Забегаю в комнату и ложусь на кровать. И ловлю десяток сообщений от Владимира. Спрашивает как дела? Беспокоится. А перед моими глазами эти его идеальные девушки. И правда… интересно… зачем ему нужна я.
Приподнимаюсь и смотрю на свое отражение. Никакой светящейся загорелой кожи, идеальных гладких волос, больших пухлых губ и длинных ресниц. А если… если отчим прав и все это просто игра?
10.2
Прошло несколько недель, каникулы подходили к концу, а с Владимиром так и не удалось встретиться. Отчим всегда рядом. Я сижу в комнате мамы, она лежит на кровати с закрытыми глазами, её лицо бледное, осунувшееся.
— Как дела, как экзамены? — спрашивает она, голос её был едва слышен.
— Закончились, всё хорошо сдала, — отвечаю я, чувствуя, как раздражение копится где-то внутри. Единственное, что ее волнует — это учеба, будто бы кроме этого нет ничего!
— Какие оценки? — продолжает мама, не открывая глаз.
— Хорошие, — резко бросаю я и выхожу из комнаты, стараясь не дать раздражению перерасти в гнев.
Из комнаты отчима выходит красивая девушка, он идёт следом, с лёгкой улыбкой приобнимает её за талию. Она прощается, на её лице расцветает тёплая улыбка, а я стою в легком шоке, не понимая, что это за спектакль, но быстро натягиваю свою привычную маску спокойствия. Девушка уходит, а отчим, смотря на меня, бросает почти буднично:
— А полетели отдохнем?
Полететь? Отдохнуть? Вдвоем? Какой ужас… Но, я киваю, потому что такая у меня игра — поддерживать его в всем. Отчим тут же достает телефон, на лице его мелькает довольная улыбка.
— Выезжаем утром, — говорит он, не отрываясь от экрана.
Я ухожу к себе в комнату, закрываю дверь и, иду в ванную, из крана с силой брызжет холодная струя воды. Набираю номер Владимира. В трубке раздается гудок, затем его голос, сухой, родной, но такой далёкий:
— Привет, я занят, говори быстро.